mama's boy

***

      Он не заметил, как утро превратилось в день. Просто в какой-то момент темнота вокруг стала не такой плотной — серой, размытой, будто кто-то разбавил чёрную краску водой.       Майкл понял, что видит очертания стен. И пола. И решётки в углу, за которой угадывались старые банки с соленьями — мутное стекло, тёмные силуэты огурцов и помидоров, плавающих в рассоле, который уже много лет никто не пробовал.       Подвал был небольшим. Квадратным. Метров десять на десять, наверное. Бетонный пол, покрытый трещинами, как старая карта неизвестной страны. Стены из серого камня, кое-где облупившиеся, с тёмными пятнами плесени, которая расползалась причудливыми узорами, похожими на ветви деревьев.       Потолок — низкий, из толстых деревянных балок, покрытых слоем пыли и паутины. Лампочка на проводе — тусклая, без абажура — свисала ровно посередине, но света не давала. Или давала, но Майкл не знал, как её включить.       Дверь была тяжёлой. Деревянной, обитой ржавым железом, с массивным засовом снаружи — он видел щель между дверью и косяком и в этой щели угадывалась полоса чёрного металла.

Заперто. Конечно, заперто.

      Матрас, на котором он провёл ночь, лежал в углу. Грязный, в пятнах, которые Майкл старался не рассматривать слишком пристально. Пружины вылезали наружу и впивались в тело, даже когда он просто сидел. Простыней не было. Подушки не было. Только матрас и одеяло — если можно было назвать одеялом рваное шерстяное покрывало, пахнущее так, что хотелось дышать ртом.       Незнакомец ушёл. Майкл не слышал, когда именно. Просто в какой-то момент открыл глаза — или не закрывал их вовсе, он уже не помнил — и понял, что рядом никого нет. Тяжёлая рука, лежавшая на его ноге, исчезла. Хриплое дыхание стихло. Только запах остался — кислый, сладковатый, въевшийся в одежду, в волосы, в кожу.       Он сидел, прижавшись к стене, и смотрел на дверь. Ноги затекли окончательно — левая онемела полностью, правая стреляла болью где-то в колене, если он пробовал пошевелить. Он осторожно вытянул их, поморщился, когда кровь заструилась по сосудам, вызывая тысячи мелких уколов. Потом согнул снова. И снова вытянул. Движение помогало думать.

Нужно выбираться.

      Мысль пришла не сразу. Первые часы — или минуты, или вечность — он просто сидел, тупо глядя в стену, и пытался не сойти с ума от запаха. Но теперь мозг включился. Защёлкал, застрекотал, как старый проектор, перебирая варианты.

Выход — один. Дверь.

      Майкл поднялся. Ноги дрожали — от слабости, от страха, от того, что он слишком долго сидел в неудобной позе. Он сделал шаг к двери, второй, третий. Остановился. Прислушался. Тишина.       Ни шагов. Ни голосов. Только ветер где-то наверху, гуляющий по пустым комнатам, завывающий в щелях, и где-то далеко-далеко — крик птицы. Или не птицы. Майкл не был уверен.       Он толкнул дверь. Она не поддалась. Конечно, не поддалась. Засов снаружи был толстым, железным, и Майкл слышал, как он лязгает, когда он дёрнул дверь сильнее. Бесполезно. Он ударил по двери кулаком. Один раз. Второй. Третий. — Есть тут кто-нибудь? — закричал он хрипло и сорванно. — Помогите кто-нибудь!       Ничего. Только его собственное дыхание, тяжёлое, прерывистое, и ветер за стеной. Майкл прислонился лбом к холодному дереву и закрыл глаза. — Чёрт, — прошептал он. — Чёрт, чёрт, чёрт.       Он обошёл подвал. Это заняло минуты три — просто чтобы убедиться, что нет другого выхода. Окна были. Два, под самым потолком, маленькие, зарешёченные, с мутными стёклами, сквозь которые пробивался тусклый свет. Майкл встал на цыпочки, попробовал дотянуться — никак. Они были слишком высоко, почти под балками. Даже если бы он допрыгнул, решётки не дали бы ему вылезти.       Он огляделся. В углу — старый стул, шатающийся, с отломанной спинкой. Рядом — ржавая печка-буржуйка, давно не топленная, с проржавевшей дверцей. На полках — банки. Много банок. С помидорами, с огурцами, с чем-то, что когда-то было компотом, но теперь превратилось в мутную коричневую жидкость с осадком на дне.       Майкл подошёл к полке, взял одну банку. Крышка была закручена туго, но он всё равно попробовал открыть — дёрнул, поцарапал ногтями. Ничего. Он поставил банку обратно и вдруг понял, что хочет пить. Так сильно, что пересохшее горло свело судорогой.

Вода. Где здесь вода?

      Он обошёл подвал ещё раз, теперь уже медленнее, заглядывая в каждый угол. В дальнем углу, за печкой, стояло ведро. Старое, ржавое, с мутной водой на дне. Майкл посмотрел на воду, потом на банки с компотом. Компот, наверное, было безопаснее. Если он не испортился за те года, что провел здесь.       Майкл снова взял банку, попробовал открыть. Крышка не поддавалась как и первый раз. Он ударил по ней ладонью, потом кулаком, потом приставил к краю стула и надавил — стекло треснуло.       Рассол потек по рукам — липкий, холодный, пахнущий уксусом и укропом. Майкл поднёс банку ко рту, выпил всё за несколько глотков, давясь и кашляя, когда кислая жидкость обожгла горло.       Он вытер рот тыльной стороной ладони и посмотрел на банку. На дне плавал огурец — сморщенный, тёмно-зелёный, похожий на маленького утопленника. Желудок скрутило, но Майкл сдержался.       Есть не хотелось. Вообще ничего не хотелось, кроме одного — оказаться наверху, выйти из этого подвала, сесть в машину и уехать. Навсегда. Туда, где нет этого запаха, этой сырости, этого молчаливого великана, который спит рядом, как ребёнок, и называет его мамой.       Он сел на матрас и уставился в стену. Время тянулось медленно. Очень медленно. Каждая минута растягивалась в час, каждый час — в вечность. Майкл считал трещины на бетонном полу. Сначала просто так, потом потому что это помогало не думать.Трещина, похожая на ветку дерева. Трещина, похожая на лицо. На лице было два глаза и рот, открытый в беззвучном крике.       Майкл отвернулся. Он думал о Клэр. О том, как она сейчас. Наверное, уже позвонила в полицию. Или не позвонила — они договаривались, что он выйдет на связь через два дня, если всё будет нормально. «Не дёргай полицию раньше времени, я взрослый мальчик» — сказал он на прощание и усмехнулся, потому что Клэр всегда паниковала, когда он уезжал на гонки.       А сейчас она не паникует. Сейчас она, наверное, сидит на кухне, пьёт кофе и смотрит в окно, и ждёт, когда её телефон зазвонит. — Прости, — прошептал Майкл. — Прости, что я не позвоню.       Он подумал об Оливере. Трёхлетний Оливер, который не поймёт, почему папа не вернулся. Который будет спрашивать «где папа» снова и снова, пока Клэр не перестанет плакать и не придумает что-то — «папа уехал далеко», «папа работает», «папа скоро приедет». А он не приедет.       Майкл закрыл лицо руками и замер. Он не плакал. Слёзы кончились ещё ночью, осталась только сухая, колючая боль где-то в груди, которая не проходила, даже когда он пытался дышать глубже. Она сидела там, под рёбрами, и ждала. Чего? Освобождения? Смерти? Или просто того момента, когда он сможет заплакать снова? Он не знал.       Шум за дверью заставил его подскочить. Майкл вскочил на ноги, сердце заколотилось где-то в горле. Дверь дрогнула — засов лязгнул, заскрежетал, и она открылась.       На пороге стоял незнакомец. При дневном свете, который падал из коридора, он выглядел ещё страшнее. Огромный, как шкаф. Грязная одежда — рваные джинсы, тяжёлые ботинки, старая фуфайка с дырами на локтях.       Маска на лице — мешковина, прорезанная для глаз, затянутая чёрной грязью, так что невозможно было понять, есть ли под ней вообще лицо или просто пустота.       В руках он держал миску и кружку. Он посмотрел на Майкла. Глаза под маской блестели — живые, немигающие, как у птицы. Или у зверя. — Мама, — сказал он. — Есть.       Майкл смотрел на миску. Внутри было что-то серое, жидкое, с комками — похоже на кашу, сваренную на воде, без соли, без масла, без всего, что делало еду едой. — Я не голоден, — ответил Майкл.       Незнакомец наклонил голову. Как собака, которая не понимает команду. — Мама, — повторил он, уж громче. — Есть.       Он шагнул вперёд, и Майкл отступил. Пятясь, он упёрся спиной в стену, и незнакомец навис над ним, заслонив весь свет. Он протянул миску, почти ткнул её Майклу в грудь. — Есть, — сказал он в третий раз. В голосе послышалась настойчивость, граничащая с раздражением.       Майкл взял миску. Руки дрожали, и каша плескалась через край, падая на пол серыми каплями. — Хорошо, — сказал он тихо. — Я поем. Спасибо.       Незнакомец замер. Потом его плечи расслабились, и он сделал шаг назад. — Мама хорошая, — сказал он. И добавил, помедлив, — Сынок любит маму.       Майкл смотрел на него, на это огромное тело, которое двигалось как ребёнок, на эти руки, убившие двух человек, которые сейчас висели вдоль туловища, как плети. И не мог ничего сказать.       Он просто стоял, сжимая миску, и чувствовал, как каша остывает, и комок в горле становится всё больше, и где-то глубоко внутри, под страхом и отвращением, прорастает что-то новое.

Отчаяние.

      Такое огромное, что оно не помещалось в груди. Оно выходило наружу через каждую пору, через каждую клетку, и Майкл знал — если он не сдержится, оно поглотит его целиком.       Незнакомец развернулся и вышел. Дверь закрылась. Засов лязгнул. Майкл остался один. Он посмотрел на миску. Каша была холодной, безвкусной, с комками, которые приходилось разжёвывать, потому что проглотить их целиком было невозможно. Он ел медленно, ложки не было, поэтому он просто зачерпывал пальцами и отправлял в рот, давясь и морщась.       Желудок принял еду не сразу. Он скрутился в тугой узел, и Майклу пришлось сидеть неподвижно несколько минут, дышать медленно и глубоко, чтобы не вырвало. Потом боль прошла. Он доел кашу, вытер руку о штаны и отставил миску в угол.       Кружка была с водой. Обычной, мутноватой, с металлическим привкусом, но Майкл выпил её залпом, не отрываясь, и почувствовал, как жидкость разливается по телу теплом. — Спасибо, — сказал он в пустоту.       И сам не понял, кому сказал — незнакомцу, который принёс еду, или себе, который ещё не умер. Наверное, и тому, и другому. Он сидел на матрасе, прижавшись к стене, и смотрел на дверь. Снаружи было тихо.       Майкл знал, что незнакомец, наверное, ходит где-то наверху — или сидит, или лежит, или делает что-то ещё. Но звуков не было. Только ветер, и крики птиц, и где-то далеко-далеко — мышиный писк. Он подумал о том, что сказал незнакомец.

«Сынок любит маму.»

      Ему стало тошно. Не от каши — от этих слов. От того, как они прозвучали. От того, как этот огромный, грязный, смертоносный человек смотрел на него, когда говорил их. С такой надеждой. С такой детской, беспомощной верой. — Я не твоя мать, — прошептал Майкл в темноту. — Я мужчина. Меня зовут Майкл. У меня есть сын и жена.       Никто не ответил. Только ветер завыл в щелях, и Майклу показалось, что он слышит в этом вое своё имя. Или не своё. Или то имя, которым его назвал незнакомец. — Мама, — прошептал он сам себе, и голос его сорвался.       Он не знал, почему произнёс это слово. Может быть, потому что оно застряло в горле. Может быть, потому что оно было единственным, что могло спасти ему жизнь.