The Edinburgh Anomaly

Следующие несколько недель прошли под знаком изнурительной бумажной волокиты и редких, но метких уколов со стороны Блэк. После той ночи в порту Беллатриса вела себя так, словно между ними ничего не произошло, однако на «ты» они, сами того не замечая, перешли окончательно.  Гермиона списывала это на банальное удобство в экстремальных условиях работы, хотя внутри каждый раз что-то коротко замыкало, когда Блэк лениво бросала её фамилию без лишних формальностей. ~ К началу августа дело наконец сдвинулось с мертвой точки. Баллистика, изотопный масс-спектрометрический анализ и портовые манифесты сошлись в одной точке — старом заброшенном рыбном заводе на окраине Ньюхейвена. Оперативная группа прибыла туда на рассвете. Здание завода встретило их выбитыми стеклами, ржавыми железными конструкциями и неистребимым запахом гнили. Гермиона в криминалистическом комбинезоне поверх одежды и тяжелых ботинках настраивала лазерный дальномер в главном цеху, выстраивая трехмерную оптическую модель пространства, пока оперативники прочесывали подвалы. Беллатриса, умудрившаяся даже в эти трущобы явиться в пальто от кутюр, брезгливо обходила лужи невнятной жижи, держа в руке неизменный планшет с результатами эксгумации и актами антропологической экспертизы. — Грейнджер, если мы проведем здесь еще час, моя одежда потребует полной дезинфекции в камере сжигания, — Блэк подошла со спины, заглядывая через плечо Гермионы в экран дальномера. — И посмотри на эти стены. Кирпичная кладка девятнадцатого века. Идеальное место для того, чтобы спрятать пару десятков скелетов и заставить убойный отдел сойти с ума от нехватки улик. — Не драматизируй, Блэк, — Гермиона выпрямилась, вытирая лоб тыльной стороной ладони, из-за чего на щеке остался серый след от известки. — Ребята Сириуса нашли в подвале гидроксид кальция — следы строительной извести — и старые цепи. Всё сходится. Это была их основная перевалочная база и место посмертных манипуляций с телами. Беллатриса шагнула ближе. Её взгляд на секунду зафиксировался на грязном пятне на щеке Гермионы. В глазах антрополога мелькнуло какое-то странное, смешливое выражение. Она подняла руку и, прежде чем Гермиона успела отпрянуть, кончиком большого пальца с неожиданной, почти деликатной мягкостью стерла известку с её кожи. — Ты выглядишь как беспризорник, который пытался украсть кусок угля, Грейнджер, — негромко, с привычным бархатным сарказмом произнесла Беллатриса, продолжая удерживать пальцы у её лица чуть дольше, чем требовали приличия. — Столько пафоса, столько званий — и такое полное неумение сохранять приличный вид на рабочем месте. Гермиона замерла, её дыхание на мгновение перехватило от этой неожиданной осязаемости. Сердце сделало глухой удар в ребра, но она мгновенно вернула себе контроль, сердито дернув головой в сторону и разрывая контакт. — Избавь меня от своих гигиенических лекций, — огрызнулась Гермиона, чувствуя, как к ушам приливает жар, и изо всех сил стараясь, чтобы её голос звучал максимально сухо. — И займись остеологией. Сириус сказал, они нашли в третьем секторе новые разрозненные фрагменты. Беллатриса лишь хмыкнула, явно довольная тем, что снова заставила Грейнджер нервничать, и вальяжно отошла к оперативной черте. Через десять минут из подвального прохода показался Сириус Блэк. На нем был тактический жилет, надетый прямо поверх неизменной темной рубашки, волосы были растрепаны, а на лице сияла торжествующая улыбка человека, который наконец-то поймал крупную рыбу. За ним шел Кингсли, держа в руках рацию. — Мы нашли их, — громко объявил Сириус, направляясь прямиком к Гермионе. — Основной схрон под бетонным настилом. Там как минимум четыре полных комплекта останков. Грейнджер, твоя гидрологическая схема по приливам и седиментации сработала идеально! Шеф уже в курсе, он готовит приказ о поощрении. Сириус, не сдерживая эмоций, подошел вплотную и с чисто мужской, размашистой радостью крепко приобнял Гермиону за плечи, притискивая к себе. — Ну какова, а? Три года в отделе — и расколола такое дело! Без тебя мы бы до сих пор ковырялись в краммондской грязи. Гермиона неловко улыбнулась, пытаясь высвободиться из его медвежьих объятий: — Сириус, пусти, ты мне ребра сломаешь. Это была общая аналитическая работа. В ту же секунду в огромном, гулком цеху завода словно выключили весь звук. Беллатриса, стоявшая в пяти метрах у полуразрушенной колонны, медленно повернулась. Она не произнесла ни слова. Но Кингсли, который как раз собирался что-то сказать Сириусу, внезапно осекся и посмотрел на нее. От нее повеяло таким глухим, осязаемым бешенством, что воздух в радиусе нескольких метров, казалось, стал токсичным. Беллатриса молча, не мигая, уставилась на руку Сириуса, которая всё еще лежала на плече Гермионы. Внутри нее снова проснулся тот самый, дикий, иррациональный «сдвиг» — глухая, черная ярость собственника, которая не поддавалась никакой логике. Её челюсть сжалась с такой силой, что на скулах отчетливо проступили острые углы. Беллатриса изнутри до крови закусила щеку, чувствуя, как металлический вкус мгновенно заполняет рот. Ей потребовались все её сорок три года жизни, вся её аристократическая выдержка, чтобы просто остаться стоять на месте, а не подойти и не сломать кузену запястье прямо на глазах у оперативников. Гермиона, наконец освободившись от объятий Сириуса, инстинктивно обернулась и наткнулась на этот взгляд. На секунду ей показалось, что её ударило током. В темных, почти черных глазах Беллатрисы не было и следа недавнего заигрывающего флирта или высоковерия. Там была чистая, концентрированная опасность. «Да что с ней такое?» — вспыхнула внутри Гермионы ответная злость. — «Опять этот блэковский психоз. Неужели её так клинит от того, что Сириус просто радуется успеху? Сколько можно тащить свои семейные обиды на место преступления?!» Беллатриса тем временем медленно, с демонстративным усилием расслабила плечи. Отрезок времени, за который она вернула себе маску абсолютного превосходства, занял секунду, но в этой секунде сгорело слишком много её нервных клеток. Она громко, сочась чистейшим ядом, закатила глаза и достала из кармана серебряную зажигалку. — Боже, Сириус, — протянула Беллатриса, её голос прозвучал обманчиво лениво, но в нем отчетливо слышался свист натянутой тетивы. — Твои плебейские нежности способны осквернить даже это святое место кустарного производства. Ты мало того что засыпал Грейнджер подвальной пылью, так еще и устроил здесь сцену из дешевой мыльной оперы. Угомони свой тестостерон, мальчик мой, и займись конвоем. От твоих восторгов у меня сейчас начнется мигрень. Она с громким щелчком прикурила сигарету, демонстративно выдыхая густой дым прямо в пространство между Сириусом и Гермионой, полностью игнорируя все правила безопасности на месте преступления. — Белла, тебя вообще никто не спрашивал, — огрызнулся Сириус, делая шаг вперед, но Кингсли вовремя придержал его за локоть. — Меня спрашивает здравый смысл, дорогой, — Беллатриса приторно, зловеще улыбнулась, делая еще одну затяжку. — Вы тут вдвоем развели такую пафосную душноту со своими поощрениями, что мне легче пойти пообщаться с трупами в подвале — они, по крайней мере, не пытаются обжиматься на глазах у криминалистов. Грейнджер, жду тебя у машины через десять минут. Если ты, конечно, сможешь оторваться от этого триумфа правосудия. Она круто развернулась и вальяжным, хищным шагом направилась к выходу из цеха, оставляя за собой шлейф дорогого парфюма и горького табака. Гермиона смотрела ей вслед, тяжело дыша от смеси злости и какого-то странного, непонятного ей самой волнения. Поведение Блэк становилось всё более неадекватным, и это глухое, кусающее щеку молчание пугало Гермиону гораздо сильнее, чем весь её привычный сарказм. Через десять минут Гермиона уже сидела на пассажирском сиденье. В салоне пахло нагретой кожей и застоявшимся дымом. Беллатриса вела машину молча, агрессивно сжимая руль тонкими пальцами. Спидометр уверенно перевалил за допустимую норму, а дворники с глухим, раздражающим ритмом размазывали по лобовому стеклу остатки утренней измороси. Гермиона долго смотрела на её напряженный профиль, чувствуя, как внутри закипает вполне обоснованное возмущение. Это молчание, тяжелое и душное, давило на мозги сильнее любой её шпильки. — И долго мы будем играть в молчанку? — не выдержала Гермиона, резко повернувшись к ней всем корпусом. — Что это снова было на заводе, Блэк? Беллатриса даже не повернула головы. Её взгляд остался намертво прикован к серой ленте эдинбургского шоссе. — Ничего, — коротко выплюнула она, процедив слово сквозь зубы так, словно ей было физически больно разжимать челюсть. — «Ничего»? — Гермиона зло хмыкнула и скрестила руки на груди. — Ты едва не прожгла в Сириусе дыру взглядом. Кингсли чуть рацию из рук не выронил от твоих радиационных флюидов. Вы можете со своим кузеном ненавидеть друг друга сколько угодно, но срывать рабочий процесс из-за детских обид — это уже слишком. Что тебя так взбесило? То, что он меня похвалил? Или то, что убойный отдел закрыл дело без твоих изотопов? Машина резко затормозила на красном светофоре, отчего Гермиону слегка качнуло вперед. Беллатриса наконец повернула к ней бледное лицо. Её темные глаза казались абсолютно пустыми, выжженными изнутри тем самым непонятным бешенством. — Дорога, — глухо бросила она, отворачиваясь обратно к окну. — Что «дорога»? При чем тут дорога?! — Гермиона окончательно потеряла терпение. Её карие глаза горели неподдельной злостью. — Ты ведешь себя как капризный подросток! Три года мы работаем вместе, и каждый раз, когда Сириус оказывается рядом, у тебя включается режим оскорбленного величия. Мне надоело быть между двух огней. Ответь мне нормально, в чем твоя проблема? Беллатриса молчала. Светофор переключился на зеленый, и Range Rover с ревом сорвался с места, обгоняя неповоротливый городской автобус. Гермиона продолжала сверлить её злым взглядом, ожидая привычного потока яда, сарказма или хотя бы очередной лекции о субординации. Но Блэк словно заклинило. Она лишь крепче сжала зубы, и Гермиона заметила, как на её бледной щеке снова судорожно дернулся мускул. Когда машина наконец влетела во двор дома Гермионы и с резким визгом шин замерла у тротуара, девушка не спешила выходить. Она упрямо сидела на месте, положив руку на рычаг коробки передач, перекрывая Беллатрисе возможность переключить скорость. — Я не выйду, пока ты не объяснишь свое поведение, — твердо заявила Гермиона, глядя на неё в упор. — Я имею право знать, почему моя коллега ведет себя как пороховая бочка на каждом общем выезде. В салоне повисла звенящая тишина. Слышно было только, как остывает двигатель и как капли дождя стучат по крыше. Беллатриса медленно перевела взгляд вниз — туда, где ладонь Гермионы лежала на рычаге. Её собственная рука, длинная, с тонкими венами и аккуратным маникюром, медленно двинулась вперед. Она не ударила и не оттолкнула. Вместо этого Беллатриса накрыла ладонь Гермионы своей, а затем с неожиданной, пугающей силой сжала её пальцы, буквально впиваясь в них. Гермиона тихо охнула от неожиданности, порываясь забрать руку, но хватка старшей женщины была железной. Беллатриса не отпускала. Она смотрела на их сцепленные пальцы так, словно видела в этом простом жесте какую-то невидимую, только ей одной понятную анатомическую аномалию. На долю секунды её лицо дрогнуло, теряя всю свою высокомерную монолитность. Уголок губ Беллатрисы дернулся вверх, застывая в странной, болезненной и глубоко горькой усмешке — усмешке человека, который прекрасно понимает всю нелепость и обреченность своего положения, но ничего не может с этим поделать. В этой улыбке не было ни капли привычного превосходства — только глухое, злое смирение перед собственным внутренним психозом. — Свободна, Грейнджер, — тихо, почти беззвучно произнесла Беллатриса, резко разжимая пальцы и буквально отшвыривая руку Гермионы от себя. — Выметайся из машины. Завтра в девять жду твои изотопные таблицы в лаборатории. И не опаздывай. Гермиона вылетела из салона, громко хлопнув дверью. На её запястье всё еще горел отчетливый, горячий след от чужих пальцев, а перед глазами стояла эта странная, изломанная улыбка.  Чертыхнувшись про себя на сумасшедших аристократов, она быстрыми шагами направилась к подъезду, изо всех сил стараясь убедить себя, что это были просто очередные семейные бредни Блэков. ~ Новое дело, упавшее на стол убойного отдела в середине августа, быстро превратилось в бесконечный кошмар. В Эдинбурге, в районе старых доков Лейта, один за другим начали находить фрагменты тел, законсервированные в формалине и упакованные в строительные мешки. На этот раз почерк был хирургически чистым, без единой зацепки, и следственная группа буквально жила в управлении. Гермиона не спала сутками. Её рабочее место в лаборатории превратилось в филиал ада: горы распечатанных томограмм, бесконечные сравнительные таблицы деградации мягких тканей, гистологические отчеты и едкий, въедливый запах химикатов, от которого уже не спасали никакие маски. Она механически забивала данные спектрометрии в базу, сверяла списки пропавших без вести за последние пять лет и чувствовала, как внутри от усталости выгорает всё живое. Но сильнее всего её выматывала Беллатриса. Точнее — её пугающее, неестественное затишье. После той безумной сцены в машине Блэк словно подменили. Она стала тише воды, ниже травы. Больше никаких ядовитых шпилек, никаких двусмысленных намеков, флирта или театрально закатанных глаз. Беллатриса приходила в лабораторию ровно в девять, молча натягивала перчатки и часами изучала фрагменты под микроскопом, оценивая степень мацерации и посмертные повреждения костей. Её голос звучал исключительно по делу — сухо, отрывисто, профессионально. Когда Гермиона передавала ей пробирки и образцы для хроматографии, Беллатриса забирала их с хирургической осторожностью, следя за тем, чтобы их пальцы больше ни разу случайно не соприкнулись. Она больше не нависала над её плечом, не вдыхала запах её волос и не пыталась довести Грейнджер до белого каления своим фирменным сарказмом. Для Гермионы это было дико. Это было хуже, чем открытая вражда. Привыкшая за три года к постоянным искрам и язвительным пикировкам, девушка теперь чувствовала себя так, словно из комнаты выкачали весь кислород. Она ловила себя на том, что иногда подолгу всматривается в бледный, сосредоточенный профиль старшей женщины, пытаясь угадать, что за глухая стена выросла между ними, но натыкалась лишь на холодную, непроницаемую вежливость. К концу второй недели Кингсли, оценив их синие круги под глазами и общую изможденность, своим волевым решением объявил для полевой группы субботу официальным выходным. Всю текущую бумажную работу и координацию патрулей он безжалостно скинул на Сириуса, который, хоть и ворчал, спорить с шефом не решился. ~ В субботу Гермиона проснулась около полудня. За окном её эдинбургской квартиры шумел привычный серый дождь. Мысли в голове ворочались лениво, тело приятно поднывало от возможности просто лежать в постели. Она заварила себе чай, укуталась в теплый плед и впервые за долгое время попыталась ни о чем не думать. В начале четвертого телефон на тумбочке коротко завибрировал. Гермиона потянулась за экраном, ожидая увидеть очередной рабочий апдейт от Сириуса, но высветившийся номер заставил её сердце сделать странный, неритмичный кульбит. Это было сообщение от Беллатрисы. Первое за все две недели их молчаливого перемирия. Блэковская мигрень: «В 17:00 буду внизу, у твоего подъезда. Одевайся теплее, Грейнджер. Нам нужно поговорить без свидетелей и формалина». Коротко, емко, без привычных издевательских обращений. Гермиона несколько минут гипнотизировала экран, чувствуя, как внутри зарождается глухое беспокойство. Это не было похоже на рабочую необходимость — для работы у них было управление. Это было похоже на то самое долго откладываемое, тяжелое признание, к которому они обе, сами того не ведая, шли все эти три года через словесные перепалки и стиснутые до крови зубы. Ровно в пять вечера Гермиона вышла из подъезда. Эдинбург встретил её плотной стеной августовской измороси, которая мгновенно осела мелкими каплями на её куртке и волосах. Машина Беллатрисы уже стоял у бордюра, тихо и ровно урча работающим двигателем. Гермиона подошла к машине и потянула на себя тяжелую пассажирскую дверь.  Салон обдал её сухим автомобильным теплом и тонким ароматом карамельного латте, стакан с кофейной пенкой уже дожидался в подстаканнике. Но на самом сиденье, прямо посредине, лежал небольшой, плотно перевязанный бечевкой букет темно-бордовых, почти черных пионов. Они выглядели абсолютно чужеродно и вызывающе на фоне старой потертой кожи, а от их тяжелых бутонов пахло горькой, благородной свежестью. Гермиона так и осталась стоять на улице под проливным дождем, придерживая открытую дверь рукой. Вода стекала по её лицу, но она неподвижно смотрела на эти цветы, словно пыталась отыскать в них скрытую баллистическую экспертизу или подвох. На её лице отразился чистейший, стопроцентный скептицизм криминалиста со стажем. Букет от Блэк? После двух недель гробового молчания? Это выглядело как сюрреалистический сон. Беллатриса, сидевшая за рулем, даже не повернула головы. Она продолжала неподвижно смотреть прямо перед собой, крепко сжимая руль тонкими пальцами, но её плечи под черным джемпером заметно напряглись от этой затянувшейся паузы. Наконец Гермиона шумно выдохнула. Она протянула руку и очень аккуратно, стараясь не помять нежные лепестки, взяла букет. Осторожно устроившись на пассажирском сиденье, она притянула дверь, отрезая их от шумного шотландского ливня. Цветы остались лежать у неё на коленях, пока сама девушка продолжала коситься на них с глубоким подозрением. — Пионы в конце августа, Блэк? — негромко, с привычной колючестью нарушила тишину Гермиона, беря в свободную руку теплый стакан с кофе. — Подняла на уши все закрытые оранжереи города, чтобы продолжить свои издевательства в новом формате? Беллатриса молчала еще несколько секунд, глядя на то, как капли воды лопаются на лобовом стекле. На её бледном лице не было привычной маски высокомерия или яда — только глубокая, смертельная усталость и то самое глухое, пугающее выражение, которое Гермиона видела в день обыска на заводе. — Нам действительно пора закончить этот цирк, Грейнджер, — тихо, но отчетливо произнесла Блэк. В её голосе впервые за все три года совместной работы не было ни капли сарказма. Только тяжелое, выстраданное решение, которое она больше не могла держать за зубами. Гермиона замерла со стаканом в руке, так и не сделав глотка. Карамельный аромат кофе теперь смешивался с густым, сладковато-горьким запахом пионов, и это сочетание казалось почти удушающим в замкнутом пространстве салона. Она ждала, что Беллатриса повернется, бросит какую-нибудь циничную шутку, разобьет эту внезапную серьезность своим фирменным глумливым смехом. Но та продолжала смотреть на лобовое стекло, по которому сплошным потоком стекала вода. — Три года, Грейнджер, — негромко, почти беззвучно повторила Беллатриса, и её пальцы на руле сжались так, что побелели костяшки. — Три года я смотрю, как ты зарываешься в свои отчеты, как хмуришь брови над графиками и как позволяешь моему придурковатому кузену или Кингсли распускать руки у себя на плечах. Гермиона нахмурилась, чувствуя, как внутри поднимается привычная волна защитной агрессии. — Если мы приехали сюда снова обсуждать Сириуса и твою фанатичную семейную ненависть… — Заткнись, Грейнджер, — резко, но без капли прежней злости перебила её Беллатриса. Она наконец повернула голову, и Гермиона внутри оборвала свою фразу на полуслове. В темных глазах Блэк, обычно искрящихся насмешкой или холодным расчетом, сейчас была видна глухая, выматывающая автокатастрофа. Никакого превосходства сорокатрехлетнего эксперта над молодой девчонкой. Никакой дистанции. Только чистая, пугающая уязвимость человека, который принял решение сжечь собственные мосты. — При чем здесь Сириус? — Беллатриса горько, едва заметно усмехнулась самым уголком губ, и эта улыбка в точности повторила ту, портовую. — При чем здесь Кингсли? Мой сдвиг не имеет к ним никакого отношения. Меня тошнит не от их присутствия, Грейнджер. Меня наизнанку выворачивает от того, что они имеют право прикасаться к тебе, а я — нет. Гермиона почувствовала, как воздух в легких мгновенно превратился в густой цемент. Она сидела неподвижно, боясь пошевелиться, пока в голове с оглушительным треском рушилась вся её привычная картина мира. Все эти три года словесных перепалок, двусмысленных намеков, её собственного раздражения и той странной дрожи, которую она списывала на усталость. Все те моменты, когда Беллатриса каменела при появлении Сириуса, когда впивалась пальцами в её ладонь на коробке передач, когда стерла известку с её щеки… Это был не блэковский психоз. Это было… это. — Ты… — Гермиона попыталась вытолкнуть из себя хоть какое-то слово, но голос подвел, сорвавшись на сиплый шепот. Она перевела взгляд на темные пионы на своих коленях, и теперь их бордовый, почти траурный цвет обрел совершенно иной, тяжелый смысл. — Блэк, это… это нелогично. Это бред. Ты же… мы же… — Знаю, — Беллатриса отпустила руль и откинулась на спинку сиденья, прикрыв глаза. Её лицо в полумраке казалось восковым. — Это абсолютно нелогично, непрофессионально и нарушает все твои священные протоколы, крошка Грейнджер. Я две недели пыталась засунуть это дерьмо поглубже, играть в молчаливого антрополога и не дышать в твою сторону. Думала, отпустит. Не отпустило. Меня сжирает изнутри каждый раз, когда я вижу тебя в лаборатории. Гермиона судорожно сглотнула, чувствуя, как к горлу подступает паника. Она привыкла работать с фактами, с четкими уликами, с тем, что можно измерить и занести в таблицу. Но то, что сейчас происходило в этой машине, не поддавалось никакому анализу. Ей хотелось огрызнуться, закатить глаза, выдать тонну скепсиса, как она делала всегда, но пальцы, сжимающие бумажный стакан, мелко дрожали, выдавая её с головой. Беллатриса медленно открыла глаза и посмотрела на Гермиону — прямо, тяжело, лишая любой возможности сбежать. — Я не жду от тебя взаимности, Грейнджер. Твой правильный, упорядоченный мозг наверняка сейчас считает меня сумасшедшей старухой, у которой поехала крыша на почве переутомления, — в голос Беллатрисы на секунду вернулся привычный, защитный сарказм, но он тут же растаял. — Мне просто нужно было, чтобы ты это знала. Чтобы ты понимала, почему я веду себя как тварь каждый раз, когда к тебе кто-то подходит. А теперь пей свой чертов карамельный кофе, забирай цветы и иди домой. Выходной продолжается. Гермиона не двинулась с места. Она продолжала сидеть, вцепившись пальцами в остывающий стакан, пока салон заполняла тяжелая, звенящая тишина. Снаружи по крыше барабанил дождь, а внутри всё словно замерло, зависло в точке невозврата. Слова Беллатрисы всё еще вибрировали в воздухе, и Гермиона физически чувствовала их вес. Весь её колоссальный аналитический опыт, три года академии и безупречная логика сейчас оказались абсолютно бесполезны. Факты были налицо, но они не укладывались ни в одну инструкцию убойного отдела. Она медленно повернула голову и посмотрела на Беллатрису. Старшая женщина сидела, отвернувшись к боковому стеклу, её профиль казался резким и чужим в тусклом свете уличных фонарей. В этой позе, в этих нарочито расслабленных плечах угадывалось такое глухое, злое отчаяние, какого Гермиона никогда в ней не видела. Блэк буквально выставила себя под удар, сознательно отдав инициативу той, которую три года считала лишь забавным объектом для издевок. Гермиона сделала глубокий вдох, заставляя свой растерянный мозг включиться. На смену первоначальной панике пришло её привычное, упрямое упрямство, смешанное с уколом чистого, профессионального раздражения. — Ты действительно сумасшедшая, Блэк, — негромко, но твердо разрезала тишину Гермиона. Беллатриса даже не вздрогнула, лишь уголок её губ дернулся в уже знакомой, горькой усмешке. Она не оборачивалась. — Я криминалист, а не психотерапевт, — продолжила Гермиона, и в её голосе против воли звякнула привычная, сухая колючесть. — Ты вываливаешь на меня этот… этот абсолютный хаос посреди тяжелейшего расследования, ломаешь всю рабочую атмосферу, две недели изводишь меня своим гробовым молчанием, а теперь просто говоришь «иди домой»? Она решительно поставила стакан в подстаканник и повернулась к Беллатрисе всем корпусом, сердито скрестив руки поверх букета. Темно-бордовые пионы глухо зашуршали оберткой на её коленях. — Ты три года вела себя как невыносимая, высокомерная эгоистка, — Гермиона зло сузила карие глаза, чувствуя, как к щекам приливает горячая волна. — Ты придиралась к каждому моему графику, ты курила на местах преступлений мне назло, ты превращала каждый визит Сириуса в ядерную катастрофу! И ты серьезно думала, что я должна была сама догадаться, что за всем этим скрывается твой собственнический сдвиг? Что это… твоя специфическая форма проявления эмоций? Беллатриса медленно, словно нехотя, повернула к ней голову. В её темных глазах на долю секунды вспыхнул прежний, опасный огонек, смешанный с искренним изумлением. Она явно не ожидала от Грейнджер такой отповеди вместо предсказуемого бегства или лекции о морали. — А ты хотела, чтобы я принесла тебе отчет, скрепленный степлером, где по пунктам расписала бы свою девиацию, крошка Грейнджер? — в голос Блэк стремительно возвращался её привычный, защитный сарказм, хоть он и звучал сейчас слегка надломленно. — С графиками твоего пульса и траекторией моих мыслей? — Я хотела, чтобы ты вела себя как взрослый, сорокатрехлетний специалист, а не как стихийное бедствие! — огрызнулась Гермиона, демонстративно закатив глаза. Она поправила цветы на коленях, стараясь не смотреть на то, как близко снова оказалось плечо Беллатрисы. — Твоя логика абсолютно деструктивна. Ты решила, что если ты всё это озвучишь, мне станет легче работать? Или тебе станет легче смотреть, как Кингсли хвалит меня за раскрытые дела? Беллатриса молчала, но её взгляд стал тяжелым, изучающим. Весь её напускной цинизм снова начал трещать по швам под этим прямым, колючим напором девчонки, которая наотрез отказывалась играть роль испуганной жертвы её откровений. — Не станет, — тихо, без прежнего яда ответила Беллатриса, и её пальцы на руле снова напряглись. — Ни мне, ни тебе. Я же сказала — выметайся. Ты получила свои ответы. Можешь внести их в свой журнал нарушений протокола. Гермиона потянула за ручку двери, впуская в салон сырой, холодный воздух ночного Эдинбурга. Дождь снаружи и не думал прекращаться. Она перехватила букет поудобнее, замерла на пороге машины и бросила на Блэк последний, убийственно-скептический взгляд. — Завтра в девять утра в лаборатории, Блэк, — отчеканила Гермиона, и в её голосе снова был чистый, профессиональный металл. — И если твои таблицы по формалиновым докам будут заполнены так же хаотично, как твои личные мотивы, я лично заставлю тебя переделывать их вручную. Мне плевать на твои сдвиги, пока они мешают следствию. Она вышла из машины, громко захлопнув дверь, и быстрыми шагами направилась к подъезду. В руках она крепко сжимала темно-бордовые пионы, которые пахли горькой свежестью, а внутри неё, вопреки всей включенной логике, сердце колотилось так, словно она только что выпила литр чистого адреналина. ~ Воскресное утро встретило лабораторию Эдинбурга редким для августа бледным солнцем, которое косыми лучами пробивалось сквозь высокие узкие окна. В стерильном блоке было непривычно тихо: центрифуги молчали, а на предметных столах ровными рядами лежали предметные стекла и колбы. Гермиона пришла в восемь сорок — на двадцать минут раньше положенного. На ней был простой серый джемпер и строго собранные в тугой узел волосы. Накануне вечером она трижды перепроверила все файлы по докам Лейта, пытаясь загрузить мозг сухой аналитикой, но аромат бордовых пионов, которые она вопреки здравому смыслу поставила в вазу у себя в спальне, преследовал её всю ночь. Ровно в девять ноль-ноль послышался знакомый, размеренный стук каблуков. Дверь лаборатории открылась, и вошла Беллатриса. Она выглядела безупречно, словно и не было той ночной исповеди в промокшем автомобиле. Черная шелковая блузка, идеально отглаженные брюки, волосы перехвачены серебряной заколкой. Но Гермиона, которая за три года совместной работы выучила малейшие изменения в её мимике, сразу заметила едва уловимую деталь: Блэк не принесла с собой кофе. Очевидно, порция её утреннего цинизма сегодня осталась не заправленной адреналином. — Грейнджер, — коротко кивнула Беллатриса, проходя к своему рабочему месту. Её голос прозвучал ровно, без вчерашней хрипоты, но и без привычного ядовитого приветствия. — Блэк, — так же сухо отозвалась Гермиона, не поднимая глаз от монитора. — Таблицы спектрального анализа у тебя на планшете. Я вывела деривационную кривую наслоений формалина и сопоставила ее с графиком посмертной диффузии. Беллатриса молча натянула латексные перчатки — этот тихий, резиновый щелчок заставил Гермиону внутренне подобраться. Старшая женщина погрузилась в изучение графиков. В лаборатории воцарилась рабочая атмосфера, но та глухая, ледяная стена, которая пугала Гермиону последние две недели, исчезла. Вместо неё в воздухе появилось новое, плотное и осязаемое натяжение. Оно ощущалось каждый раз, когда одна из них проходила мимо другой к шкафу с реактивами. Около полудня, когда Гермиона распечатывала очередную партию изотопных карт хроматографии, принтер жалобно зажужжал и заклинил. Бумага намертво застряла в барабане протяжки. — Черт бы его побрал, — раздраженно выдохнула Гермиона, дергая пластиковую крышку. Усталость последних дней давала о себе знать, и эта мелкая поломка едва не стала последней каплей. — Ну почему именно сейчас? — Отойди, Грейнджер, твоя излишняя правильность пугает даже технику, — донесся сзади ленивый, бархатный голос. Гермиона обернулась. Беллатриса стояла совсем рядом. Она уже сняла перчатки и теперь, чуть прищурившись, смотрела на застрявший лист. В её глазах снова заиграли те самые, знакомые искры сарказма, но в них больше не было злости. Это был их привычный, безопасный язык, за которым они обе прятались. Беллатриса наклонилась над принтером, открывая внутренний отсек картриджа. Из-за этого её плечо почти коснулось плеча Гермионы. От неё снова пахло горьким табаком и тем самым дорогим парфюмом, который теперь намертво ассоциировался у Гермионы с ночным салоном. — Смотри и учись, пока я жива, — Беллатриса тонкими, длинными пальцами аккуратно потянула за край листа, освобождая барабан с тихим щелчком. — Здесь нужен деликатный подход, а не твое убойное упрямство. Она выпрямилась, держа в руке смятую бумагу, и оказалась в опасной близости от Гермионы. Меньше полушага. В светлой, залитой солнцем лаборатории это ощущалось совершенно иначе, чем в темноте машины. Гермиона подняла глаза, намереваясь выдать какую-нибудь резкую отповедь в своем стиле, но слова застряли в горле. Беллатриса смотрела на неё сверху вниз. Её взгляд медленно скользнул по лицу Гермионы, задержался на её губах и снова поднялся к карим глазам. В этом взгляде не было наглого флирта — в нем читалось странное, глубокое и почти мягкое любопытство. Блэк словно впервые позволила себе открыто рассматривать девушку, не прячась за маской цинизма. — Значит, пионы достояли до утра, а не благополучно отправились в мусорку? — негромко, с едва заметной улыбкой спросила Беллатриса. Её голос опустился на регистр ниже. Гермиона почувствовала, как пульс рванул куда-то вверх, а к щекам снова прилил жар. Она упрямо вздернула подбородок, отказываясь отступать назад, хотя всё её рациональное «я» кричало о нарушении всех возможных границ субординации. — Достояли, — так же тихо ответила Гермиона, заставляя свой голос звучать твердо. — Хотя их запах заполнил всю квартиру. Спать было невозможно. Беллатриса хмыкнула, и в уголке её глаз собрались мелкие, живые морщинки. Она сделала едва заметное движение вперед, так что расстояние между ними сократилось до нескольких сантиметров. Гермиона физически ощущала исходящее от неё тепло. — Какая жалость, крошка Грейнджер, — почти прошептала Беллатриса, наклоняя голову чуть набок. Её рука, все еще державшая смятый лист, опустилась на край стола, практически заперев Гермиону в пространстве между принтером и своим телом. — Я не хотела лишать тебя сна. Я думала, порция горькой свежести поможет твоему перегруженному интеллекту. Оказывается, ты более... чувствительна к моим девиациям, чем пытаешься показать. Гермиона перевела взгляд на её губы, затем снова в глаза Беллатрисы. Злость ушла, оставив вместо себя странное, будоражащее волнение, которому у неё не было объяснения. Она медленно подняла руку и аккуратно, кончиками пальцев коснулась запястья Беллатрисы, чуть сдвигая её руку в сторону — не для того, чтобы прогнать, а скорее чтобы вернуть себе хоть каплю контроля над ситуацией. Пальцы Блэк под её рукой были горячими. — Если ты продолжишь в том же духе, Блэк, — тихо, но с явным вызовом произнесла Гермиона, глядя ей прямо в глаза, — я начну думать, что твои изотопные таблицы — это просто предлог, чтобы проводить со мной выходные. Беллатриса замерла. Её улыбка стала шире, приобретая совершенно иной, глубокий и искренний оттенок. Она не убрала руку, позволяя пальцам Гермионы оставаться на своем запястье. Лед, который они так упрямо выстраивали три года, окончательно превращался в воду под этим внезапным, теплым солнцем Эдинбурга.