Заднее сиденье

В клубе было душно, громко и мерзко. Мэлло не любил такие места. Дешёвый алкоголь, прилипающий к подошвам пол, потные тела, музыка, от которой закладывало уши. Но сегодня он согласился пойти, потому что Мэтт позвал. А Мэлло редко отказывал Мэтту. Даже когда не хотел. Даже когда знал, что вечер закончится дерьмово. Он сидел за столиком в углу, закинув ногу на ногу, и лениво потягивал пиво из бутылки. На нём была чёрная футболка с потрескавшимся принтом и рваные джинсы. Светлые волосы, обычно забранные в небрежный хвост, сегодня распущены — они падали на плечи, и одна прядь постоянно лезла в глаза. На левой стороне лица, вокруг глаза, расползался большой красный шрам от ожога — грубая, стянутая кожа, которая спускалась от виска к скуле и задевала верхнее веко. Глаз видел нормально — ему повезло. Но шрам был заметный. Мэлло привык, что люди пялятся. Он перестал обращать внимание. Почти. Мэтт сидел напротив. Его рыжие волосы — густые, волнистые — торчали в разные стороны после того, как он стащил шапку. Очки в толстой чёрной оправе сидели криво. На нём была тёмно-зелёная толстовка с капюшоном и потёртые джинсы с прорехой на колене. Он пил то же пиво и молчал. Мэтт вообще много молчал. Это Мэлло обычно говорил — громко, резко, с вызовом. А сегодня молчали оба. Компания, с которой они пришли, рассосалась по танцполу. Костя клеился к какой-то девице, Лена с подругой танцевали у сцены. Мэлло и Мэтт остались вдвоём. — Я выйду, — сказал Мэлло, поднимаясь. — Покурю. — Я с тобой. Они вышли через чёрный вход. На улице было холодно — декабрь, мороз под двадцать. Снег скрипел под ботинками. Мэлло прислонился к кирпичной стене и закурил. Мэтт встал рядом, достал свою пачку. — Ты какой-то дёрганый, — заметил Мэтт. — Я не дёрганый. — Дёрганый. Ты уже третью сигарету за полчаса куришь. — Считаешь? — Замечаю. Мэлло затянулся и выдохнул дым в морозный воздух. — Тот придурок, — сказал он. — Внутри. Который на тебя пялился. Мэтт удивлённо поднял бровь. — На меня никто не пялился. — Пялился. Я видел. Хотел ему врезать. — Не надо никому врезать. Просто забей. — Я забил. Поэтому вышел. Мэтт хмыкнул и затушил сигарету о стену. Они стояли в тишине, и пар от их дыхания смешивался в воздухе. Где-то внутри клуба грохотала музыка. На улице не было ни души — только редкие машины проезжали по заснеженной дороге. — Устал я, — сказал вдруг Мэтт. — От всего этого. От клубов, от пьянок, от людей. От того, что мы... — он осёкся. — Что мы? — Ничего. Забудь. — Мэтт. — Я серьёзно. Забудь. Мэлло взял его за плечо и развернул к себе. — Ты что-то хотел сказать. Говори. Мэтт посмотрел на него. Его глаза за стёклами очков были серо-зелёными, уставшими, и в них горел странный огонёк. — Почему ты всегда меня уводишь? — спросил он. — Что? — Из драк. Из клубов. От придурков. Ты всегда встаёшь между мной и проблемами. Почему? Мэлло отпустил его плечо и отвёл взгляд. — Потому что я не хочу, чтобы ты пострадал, — сказал он тихо. — И всё? — И всё. Мэтт шагнул ближе. — Врёшь. Мэлло поднял голову. Их глаза встретились. Мэтт смотрел на него — прямо, без страха, — и в этом взгляде было что-то, от чего у Мэлло перехватило дыхание. Шрам на его лице — красный, грубый — казался ещё заметнее в свете уличного фонаря. Он открыл рот, чтобы ответить, но Мэтт его опередил: — Я тоже не хочу, чтобы ты пострадал. Каждый раз, когда ты лезешь в драку, у меня сердце останавливается. Я не сплю потом. Я смотрю на телефон и жду, что ты позвонишь и скажешь, что ты в порядке. — Мэтт... — Я люблю тебя, — выпалил Мэтт. — Как дурак. Давно. Я пытался не любить, но не получается. Ты — единственный, кто... — он осёкся и замолчал. Мэлло смотрел на него. На приоткрытые губы. На запотевшие очки. На покрасневшие от мороза щёки. На пальцы, которые сжимали сигарету с такой силой, что она переломилась пополам. — Чёрт, — прошептал он. — Чёрт, Мэтт. Я тоже. — Что «тоже»? — Тоже тебя люблю. Уже не знаю сколько. Год. Два. Всегда. Они стояли друг напротив друга. Морозный воздух обжигал лёгкие. Мэлло шагнул вперёд и поцеловал его. Это был неуклюжий, пьяный, отчаянный поцелуй. Их зубы столкнулись, очки Мэтта больно впились в переносицу Мэлло, но никто не отстранился. Мэтт ответил — жадно, глубоко, запуская пальцы в светлые волосы Мэлло. От него пахло пивом и ментоловыми сигаретами. Мэлло застонал в поцелуй и прижал его к стене. — Не здесь, — прошептал Мэтт. — В машине. — Да. В машине. «Тойота» Мэтта стояла на парковке за клубом. Старая, потрёпанная, с облупившейся краской на капоте и трещиной на лобовом стекле. Мэтт открыл заднюю дверь, и они забрались внутрь. В салоне пахло бензином, табаком и старыми кожаными сиденьями. На полу валялись пустые банки из-под энергетика и смятая пачка сигарет. Они сели на заднее сиденье. Мэлло сразу притянул Мэтта к себе и снова поцеловал. Его руки скользнули под толстовку, касаясь горячей кожи. Мэтт зашипел — пальцы у Мэлло были холодными. — Прости, — прошептал Мэлло. — Ничего. Согреешь. Они раздевались в тесноте, неуклюже. Мэлло стянул футболку через голову и швырнул на переднее сиденье. Мэтт пытался снять толстовку, но запутался в рукаве и чертыхнулся. Мэлло помог ему, и толстовка полетела следом. Потом джинсы — Мэтт стягивал их, упираясь коленями в спинку переднего сиденья. Мэлло скинул свои и остался в одних боксерах. В салоне было холодно, но им было жарко. — Очки, — сказал Мэлло. — Что? — Оставь. Пожалуйста. Мэтт усмехнулся. — У тебя что, фетиш на мои очки? — Заткнись. Просто оставь. — Ладно. Как скажешь. Мэлло опустился на колени между сиденьями. Места было мало, плечи зажаты, спинка переднего сиденья упиралась в затылок. Но ему было плевать. Перед ним сидел Мэтт — в одних боксерах и очках, с растрёпанными волосами и красными от поцелуев губами. Его грудь вздымалась, дыхание было рваным. Мэлло стянул с него боксеры. Член Мэтта был уже твёрдым — длинный, бледный, с выступающими венами. Головка блестела от выступившей смазки. Мэлло наклонился и провёл языком от основания до кончика. Мэтт застонал, и его пальцы сжались на плечах Мэлло. — Чёрт... — выдохнул он. — Нравится? — Да. Продолжай. Мэлло обхватил его губами и начал двигаться. Сначала медленно, пробуя. Потом глубже. Его язык скользил по стволу, обводил головку, надавливал на уздечку. Слюна текла по подбородку. Мэтт стонал громче — его голос эхом отдавался в тесном салоне. Его пальцы запутались в светлых волосах Мэлло и сжали, направляя. — Я сейчас... — предупредил он. Мэлло вобрал его глубже, до самого горла. Мэтт кончил с громким стоном, и горячая жидкость наполнила рот Мэлло. Он проглотил всё до капли и отстранился, вытирая губы тыльной стороной ладони. — Вкусно, — сказал он. — Ты сумасшедший. — Я твой сумасшедший. Мэтт потянул его наверх и поцеловал — глубоко, жадно, пробуя собственный вкус на его губах. — Теперь ты, — сказал он. — Я хочу, чтобы ты был внутри меня. — Ты уверен? — Я никогда не был увереннее. Мэлло полез в бардачок переднего сиденья и достал оттуда маленький тюбик смазки. Мэтт удивлённо поднял бровь. — Ты всегда возишь смазку в бардачке? — Надеялся, — ответил Мэлло. — Уже месяц как надеялся. — Ты невозможен. — А ты меня любишь. — Да. Люблю. Мэтт лёг на сиденье, подтянув колени к груди. Места было мало, ноги упирались в дверцу, но это было неважно. Мэлло выдавил смазку на пальцы и начал медленно. Один палец — Мэтт зашипел. Два пальца — Мэтт застонал, подаваясь навстречу. Мэлло двигал пальцами осторожно, растягивая, готовя. Его член болел от желания, но он ждал. — Готов? — спросил он. — Да. Возьми меня. Мэтт сел сверху — только так можно было поместиться на заднем сиденье. Он опускался медленно, насаживаясь на член Мэлло. Головка протолкнулась внутрь, и Мэтт застонал, прикусывая губу. Было тесно — невероятно тесно, — но смазка делала всё гладким. Он опустился до конца и замер, привыкая. — Ты в порядке? — спросил Мэлло. Его голос был напряжённым. — Да. Двигайся. Мэлло начал двигаться. Медленно, глубоко, придерживая Мэтта за бёдра. Мэтт сидел сверху, упираясь ладонями в грудь Мэлло, и двигался в такт. Их тела нашли общий ритм — сначала медленный, потом всё быстрее. Машина качалась. Стекла запотели, по ним стекали капли конденсата. Мэтт стонал громко, уже не сдерживаясь. Мэлло шептал его имя и вбивался глубже с каждым толчком. — Я сейчас кончу, — выдохнул Мэтт. — Давай. Я с тобой. Мэтт кончил первым — с громким криком, который разнёсся по парковке. Его сперма брызнула на грудь Мэлло. Мэлло последовал за ним через несколько секунд, излившись внутрь. Он застонал и откинулся на сиденье, тяжело дыша. Тишина. Только дыхание. Тяжёлое, рваное — на двоих. Только капли конденсата, стекающие по стёклам. Только далёкий гул машин где-то на шоссе. Мэтт слез с него и лёг рядом, уткнувшись носом в плечо Мэлло. Очки у него запотели, и он снял их, протирая краем толстовки. Одежда была разбросана по салону. На полу валялся пустой тюбик смазки. — Это что-то меняет? — спросил Мэтт. — Нет, — ответил Мэлло. — Или да. Я не знаю. — Я тоже. Пауза. — Но я хочу, чтобы это повторилось, — сказал Мэтт. — Я тоже. Мэлло нашарил на полу свою куртку и укрыл их обоих. В салоне было холодно, но вместе — тепло. Он лежал и смотрел на Мэтта — на его растрёпанные рыжие волосы, на запотевшие очки, на приоткрытые губы. Мэтт потянулся и коснулся пальцами его шрама — красного, грубого, от виска до скулы. — Тебе больно? — спросил он. — Нет. Уже давно нет. — Я никогда не спрашивал... откуда он? — Отец. Пьяный. Плеснул чем-то горячим, когда я был мелким. Мэтт нахмурился. — Ты никогда не говорил. — А ты не спрашивал. Мэтт провёл пальцами по краю шрама — медленно, осторожно, словно боялся сделать больно. — Я смотрю на тебя, — сказал он. — Всегда смотрел. И мне всё равно, есть у тебя шрам или нет. Ты — это ты. Мэлло сглотнул. В горле встал ком. — Ты первый, кто это сказал. — Значит, все остальные идиоты. Мэлло тихо рассмеялся и притянул Мэтта ближе. — Завтра проспимся, — сказал он. — И поговорим. Нормально. — Договорились. — А сейчас... просто спи. Мэтт закрыл глаза. Его пальцы нашли пальцы Мэлло и сжали. Мэлло смотрел на него — на спутанные рыжие волосы, на уставшее лицо, на приоткрытые губы, — и чувствовал, как внутри что-то отпускает. То, что он держал годами. Они заснули на заднем сиденье, в обнимку, под старую куртку. Снаружи шёл снег, заметая парковку. А внутри «Тойоты» было тепло. Впервые за долгое время.