В этом доме мы останемся

Азирафаэль, вновь погрузившись в мягкий сон с образом Кроули, всё ещё свежим в голове, спал спокойно, окутанный чередой мирных сновидений. Проснувшись, он почувствовал, как подробности этих снов ускользали и таяли с каждой секундой, но эмоции, оставшиеся после ночи, засели глубоко и прочно. Что бы ему ни снилось, это было приятно: покой, казалось, осел у него в костях. Он всё ещё жил в груди, даже когда сон окончательно отступил. Азирафаэль улыбнулся, глядя в потолок, и в его сознании возник образ Кроули, стоящего в дверном проёме. И это тоже было сном? Азирафаэль не знал наверняка. Но что-то подсказывало ему, что нет. Он приподнялся на кровати и перевёл взгляд на дверь спальни. Какая-то часть его почти ожидала увидеть Кроули, всё ещё стоящего там, всё такой же размытый силуэт света, смешанного с тенью, но всё равно стоящего и смотрящего на него. Но за порогом был лишь пустой коридор. Азирафаэль вздохнул и провёл рукой по волосам; он очень старался не чувствовать разочарования. Старался удержать тот покой, который наполнил каждую клеточку его тела в первые мгновения после пробуждения. Не вышло; разочарование просачивалось под кожу, как вода впитывается в землю. Неизбежно. Он поскрёб ногтями кожу головы и решил, что лучший способ начать этот день — пойти в душ. Душ, а уже потом хорошая чашка кофе. Азирафаэль всегда был человеком «горячей ванны на ночь», но иногда просто необходимо постоять под струями тёплого утреннего душа. И где-то глубоко внутри он надеялся, что вода смоет это странное чувство неудовлетворённости от отсутствия Кроули, оставив после себя лишь спокойствие, которое принёс сон. Может быть, удастся смыть и разочарование. Раздевшись догола, Азирафаэль выставил идеальную температуру воды, переступил через край ванны и встал под струи. Свет в ванной он включать не стал, решив, что утреннего солнца пока достаточно. Он быстро и привычно прошёл через все этапы своего утреннего ритуала, пока не осталось только стоять под горячей водой, позволяя мыслям клубиться вокруг него, как пар в воздухе. Сквозь щель между занавесками он едва видел окно, едва различал мир за ним. Но ему было всё равно. Сейчас он мог думать только о Кроули. Хотя что тут нового? Снился ли ему Кроули? Азирафаэль хотел бы знать ответ. Он так ясно помнил это видение: фигуру в дверях, если она вообще там была, отпечатавшуюся в его беспокойном сознании. Она всё ещё стояла перед глазами, окружённая целым вихрем чувств. Размытый силуэт, нечёткий, неясный — и при этом до боли знакомый. Огненно-рыжие волосы невозможно было не узнать; высокая, гибкая фигура стояла буквально в шаге от него. Даже сквозь туман сонного сознания Азирафаэль ни секунды не сомневался: это был именно Кроули. И как же ему хотелось увидеть все детали, как мучительно хотелось узнать всё то, что скрывалось за этой дымкой. Азирафаэль закрыл глаза и подставил лицо под воду. Обрывки сна начали возвращаться к нему: угловатая челюсть, острые, как клыки, зубы, манящие, длинные, гибкие руки, касающиеся его, скользящие по нему, обнимающие. Эти воспоминания были уже не столько ясной памятью о сне, сколько смесью ощущений и чувств. Прикосновение ладони, вспышка золотых глаз на солнце, руки, сжимающие его, губы, заявляющие на него права. Это было прекрасно. Это ощущалось как дом. Азирафаэль хотел этого; хотел всего этого. Хотел представить Кроули во всех подробностях, увидеть его отчётливо, ясно, как живого человека из плоти и крови. Он жаждал… Господи, как же Азирафаэль жаждал его. Его мучило желание узнать вкус его губ, почувствовать, насколько тверды его мышцы (были…), услышать его голос, его смех… И, возможно, его стоны. Нет. Нет. Только не это. Азирафаэль покачал головой. Эту мысль нужно было пресечь немедленно, но он не смог её отпустить. Она сияла в сознании ярко, как неоновая вывеска, настолько громко выставляя напоказ его желания, что Азирафаэлю пришлось признать их. Он никогда не узнает Кроули — с этим нужно было смириться, это нужно было понять. И всё же он хотел. Хотел, хотел — и не мог объяснить почему. Под горячими струями воды его кожа раскраснелась и горела. Мысли снова унесли его прочь — как звучал голос Кроули? Насколько низкими или певучими были его тихие стоны? Какие звуки срывались с его губ во время поцелуев, стонал ли он? Тяжело ли дышал, задыхаясь от желания? Азирафаэль содрогнулся от этой мысли. С его губ сорвался дрожащий вздох, а рука медленно поползла вниз по телу. Насколько острыми были линии тела Кроули? Как ощущались эти углы под крепкой хваткой? Были ли его волосы такими же мягкими, как шёлк, как надеялся Азирафаэль? Хотелось ли к ним прикасаться, гладить, тянуть за них, обожать их? Азирафаэль прикусил нижнюю губу и позволил руке скользнуть ниже. Она прошла по груди, по животу и остановилась там, где его член уже был полностью возбуждён. Он крепко сжал себя в ладони и судорожно выдохнул. «Как ты любил, дорогой? — мысленно спросил он Кроули, начиная медленно двигать рукой по члену. — Как громко ты стонал? Глубокими ли были твои поцелуи? Где тебе нравилось, чтобы к тебе прикасались? Кусали? Как ты просил любви?» Азирафаэль застонал и ускорил движения. «Ты бы поцеловал меня, если бы знал?» «Ты смог бы полюбить меня, дорогой? Если бы мы встретились когда-то в другое время, смог бы ты полюбить такого человека, как я? Могли бы мы быть счастливы вместе?» От этой мысли в груди Азирафаэля вспыхнула боль, но он проигнорировал её, двигая рукой всё быстрее и жёстче, пока тело не подошло к самому краю. «Кроули, — только и думал он. — Кроули». Кроули. Это было единственное слово, которое он знал, единственная мысль в голове, единственное имя, которое ему хотелось произносить. Кроули. Его пальцы сжались крепче, тело напряглось, и оргазм прокатился по нему длинными, дрожащими волнами. Азирафаэль тяжело выдохнул, содрогаясь после разрядки. «Кроули», — подумал он снова, крепко зажмурившись и пытаясь сдержать слёзы. «Смог бы я сделать тебя счастливым?» Какая ужасная мысль… Сглотнув слёзы, Азирафаэль шмыгнул носом, смыл следы оргазма с живота и выключил воду. Он взял полотенце, отдёрнул занавеску и вышел из ванны, вытираясь на ходу. Подняв глаза на зеркало, он увидел, что оно полностью запотело от пара. Но прямо посередине кто-то вывел пальцем одно слово: ДА У Азирафаэля дрогнули губы. Он резко втянул воздух сквозь зубы, будто надеясь, что это поможет ему прийти в себя. Не помогло. Слёзы снова подступили к глазам. До чего же всё это было чертовски несправедливо. Внезапная боль жгла горло, как спичка, и не было ничего, что могло бы её успокоить, ничего, кроме одного неосязаемого слова, написанного на запотевшем стекле и обречённого исчезнуть. Он покачал головой, когда слеза скатилась по щеке; резко вскинул руку и с громким хлопком ударил ладонью по зеркалу, а затем стёр слово «ДА», пока на стекле не осталось только отражение его собственного заплаканного лица.

***

Высохнув, одевшись и заметно успокоившись после слёз, Азирафаэль в конце концов перебрался из спальни в кабинет. Медленно и осторожно он опустился в кресло и придвинулся ближе к столу. Его взгляд остановился на печатной машинке, всё такой же безобидной с виду. На листе появилась новая строка текста. Прямо под беспорядочным «К А ЖЕ Т С ЯТ Ы П Е Р В ЫЙЙ» было напечатано слово «ПОЖАЛУЙСТА» — без пробелов, без пропущенных или повторяющихся букв, в отличие от прежних сообщений. Азирафаэль резко втянул воздух. «Пожалуйста» — что?» — подумал он. Хотя уже знал ответ. Это было: пожалуйста, останься. Это было: пожалуйста, поговори со мной. Это было: пожалуйста, не бойся. Его захлестнуло чувство вины. Несколько долгих минут он сидел неподвижно, застыв в кресле. Отрешённо глядя на печатную машинку, он пытался понять, как поступить правильно. Поднеся руку ко рту, он задумчиво потёр губы. Затем кивнул — себе, для дома — выпрямился и решительно подался вперёд. Придвинув кресло ближе, он положил пальцы на клавиши машинки; рука дрогнула лишь на миг. В тот же момент, как он коснулся клавиш, что-то (горячее, электрическое, живое) вспыхнуло у него в пальцах и прокатилось по ладоням. Он тихо выдохнул, пошевелил пальцами, пытаясь справиться с ощущением, а затем снова положил их на клавиши. Сделав медленный глубокий вдох, Азирафаэль собрался с духом и начал печатать, аккуратно и чётко нажимая на кнопки. Я ЗДЕСЬ. ПОГОВОРИ СО МНОЙ. Азирафаэль передвинул каретку и прокрутил валик, оставляя следующую строку пустой и готовой для ответа. Он помедлил немного, но всё же решил не ждать немедленной реакции. Где-то глубоко внутри он знал: пока он сидит здесь, ничего не произойдёт. Поэтому он встал, аккуратно задвинул кресло под стол и отправился вниз варить кофе и готовить завтрак.

***

Большую часть дня Азирафаэль провёл словно в тумане, бесцельно переходя из комнаты в комнату по всему коттеджу. Он немного протёр пыль, подмёл, в общем, делал всё то, что обычно делают люди, но движения были механическими; ему было совершенно безразлично и состояние безделушек, и чистота полов. Если бы Азирафаэль был честен с самим собой — а такое случалось далеко не всегда, — он признал бы, что расстроен. Его расстраивала тишина в доме. Расстраивала пустота, которую он чувствовал вокруг себя сегодня. Расстраивали все мысли, нахлынувшие на него утром. Расстраивало то, что он, возможно, впервые в жизни встретил кого-то, о ком хотел заботиться, лишь чтобы понять: этот человек никогда не сможет стать частью его мира. Азирафаэль не знал, верил ли он в жизнь после смерти (да и можно ли вообще назвать призрачное существование жизнью?), он не знал, верил ли в рай или ад, но был уверен: что-то всё-таки существует. Он видел Кроули в этом доме. Слышал его шаги по половицам. Видел все короткие сообщения, оставленные ему. Азирафаэль понимал — и, возможно, уже смирился с этим, — что Кроули здесь. Так или иначе. Он был частью этого дома так же, как фундамент, на котором тот стоял. Кроули был здесь, и, возможно, это всё, что Азирафаэль когда-либо сможет иметь. Мимолётный силуэт, скрип половиц, несколько коротких фраз, напечатанных на старой машинке. Может быть, всё, что у него когда-либо будет, это фотография, книги Кроули и ощущение, что если бы они встретились в другое время, всё могло сложиться иначе. Ему не следовало думать об этом — ведь нет смысла цепляться за то, что уже прошло. Но он ничего не мог с собой поделать. Что, если бы они встретились много лет назад, когда были молоды? Что, если бы пятнадцать лет назад он встретил Кроули в каком-нибудь лондонском баре? Или клубе в Сохо? Что, если бы они познакомились ещё в двадцать с небольшим? Посмотрели бы они друг на друга так же, как здесь, в этом коттедже? Захотели бы узнать друг друга? Азирафаэль вынужден был верить, что да; иначе он не мог объяснить свою внезапную, яростную привязанность к этому мужчине (к этому мёртвому мужчине). Не мог объяснить и свою бесконечную нежность к тому, кого никогда по-настоящему не узнает. Азирафаэлю было не всё равно на него. И это не просто про слова на страницах книги. Не просто про фотографию. Он тосковал по нему. Кроули был мёртв — а Азирафаэль тосковал. Кроули мёртв — а, Господи, Азирафаэль любил его. Это было неправильно. Это было несправедливо.

***

К полудню Азирафаэль бездумно вычистил весь первый этаж, хотя почти ничего из сделанного не помнил. Возможно, он даже помыл полы? Он уже не был уверен. С тяжёлым вздохом он рухнул на диван и задумался, не слишком ли рано для того, чтобы открыть хорошую бутылку виски, стоявшую под раковиной. Наверное, всё-таки рано. Он вздохнул и провёл рукой по лбу. Сегодня дом был таким тёплым. Азирафаэль поднял левую руку и задержал взгляд на сверкающем кольце, обвивавшем его мизинец. Пальцами другой руки он осторожно обвёл его контуры, изучая каждую впадинку и изгиб. Такое маленькое, такое тщательно проработанное. От этого у него болезненно сжалось сердце. Рука бессильно упала ему на колени, и он прочистил горло, рассеянно оглядывая пустую гостиную. — Я слушаю, ты же знаешь… — сказал он дому. — Я пытаюсь… Азирафаэль ждал. И ждал. Но ответа не последовало. Дом молчал. Он тихо выдохнул, и в его голосе отчётливо прозвучало смирение. Закрыв глаза, он сам не заметил, как провалился в беспокойный сон.

***

— Что… что ты сделал? Глаза Азирафаэля распахнулись от звука голоса Кроули. Он резко сел на диване, лихорадочно оглядывая гостиную. Вся комната была затянута туманом, скрывавшим очертания и детали. — Кроули? — попытался произнести Азирафаэль, но слово так и не сорвалось с губ: голос исчез, будто его вовсе не было. Азирафаэль поднялся и на ощупь двинулся через гостиную, стараясь не споткнуться о мебель. Казалось, всё стояло совсем не там, где он помнил. — Чёрт подери, что ты сделал с моей рукописью?! — снова потребовал голос Кроули. В нём звучало отчаяние, боль и неверие. Азирафаэль пошёл на звук и добрался до лестницы. Он по-прежнему ничего не видел — да какого чёрта этот туман такой густой? — но слышал Кроули совершенно ясно. — Кроули, — снова попытался сказать Азирафаэль, но голос утонул в тумане. — О, боже мой, и как же эта старая штука оказалась в камине?.. — произнёс другой голос, гораздо жёстче голоса Кроули, язвительный до отвращения, снисходительный, если выражаться мягко. Азирафаэля передёрнуло от того, как этот тон вползал ему в уши, словно насекомое, пробирающееся в мозг. Не задумываясь, он пошёл за голосами на кухню. Азирафаэль вытянул руки, шаря в тумане вслепую, но не нашёл никого и ничего. Где-то на краю зрения дымка будто бы шевельнулась, и ему мучительно захотелось пойти за ней, но он совершенно потерял ориентацию. — Ты… ты сжёг её… Ты, блядь, сжёг… Я… мной заинтересовалось издательство, Габриэль! Какого хуя ты… как ты мог это сделать?! Голос Кроули заставил Азирафаэля остановиться как вкопанного. Боль в его тоне пронзила грудь Азирафаэля, словно ножом. Он звучал так потрясённо, так преданно, так яростно и безнадёжно одновременно. — Это… Это была моя первая книга… — О, — отозвался второй голос, который Азирафаэль мог принять только за голос Габриэля, — ну, значит, ничего ценного не потеряно, верно? Где-то за спиной послышалось рычание Кроули, а затем резкий, яростный выкрик. В тумане началось движение, дымка дёрнулась, заклубилась, заметалась от чего-то, чего Азирафаэль не видел. Раздался глухой удар, будто тело впечаталось в стену, и Габриэль хрипло охнул, врезавшись спиной в дерево. — Да что с тобой, блядь, не так?! — потребовал Кроули. Его слова были надрывными, обнажёнными до боли, просачивались сквозь туман, и Азирафаэль почти чувствовал эту хрипоту у себя в горле. Габриэль снова издал глухой звук, а потом раздался резкий удар плоти о плоть — кулак, может быть, ладонь. Чьё-то тело рухнуло на пол. Азирафаэль вскрикнул, но ни звука не сорвалось с его губ. Кроули болезненно застонал где-то на полу. Азирафаэлю хотелось броситься к нему, найти его, прижать к себе и защитить, если бы только он мог его отыскать. Но он лишь метался в тумане — потерянный, измученный, отчаянный. Ему хотелось закричать, но рот отказывался повиноваться. Габриэль прочистил горло. — Ну что, истерику закончил? — спросил он покровительственно и жестоко. Азирафаэль готов был его убить. Кроули не ответил, но Азирафаэль слышал его тяжёлое дыхание с пола. Габриэль усмехнулся. — Хорошо. А теперь, блядь, вставай.

***

Азирафаэль проснулся с глубоким судорожным вдохом, и имя Кроули сорвалось с его губ. Ему понадобилось несколько секунд, чтобы выбраться из тумана сна и снова понять, где он находится. Глаза дико метнулись по комнате, прежде чем он осознал, что всё ещё сидит в собственной гостиной. Туман исчез, но солнце уже клонилось к закату, и тени начали заползать в дом. Азирафаэль застонал и наклонился вперёд, уперев локти в колени и спрятав лицо в ладонях. Глаза жгло от слёз, и какая-то часть его почти верила, что если он просто… останется так сидеть, если не уберёт рук от лица, то сумеет удержать горе, принесённое сном, на расстоянии. Но ничего не вышло. Оно нахлынуло волной: холод, боль, тоска накрыли его с головой, пока не стало нечем дышать. Он резко отдёрнул руки от лица, с покрасневшими глазами и пылающими щеками, и решил перестать сопротивляться. Он позволил слезам течь и пустым взглядом уставился на дальнюю стену, ожидая, когда они наконец прекратятся. К тому времени глаза уже болели, а кожу на щеках стянула высохшая соль. Он ненадолго закрыл глаза, чувствуя, как постепенно успокаивается. С коротким кивком Азирафаэль заставил себя подняться и вышел из гостиной на кухню. Нужно было приготовить ужин, пока не стало слишком поздно, и, если уж на то пошло, он заслужил очень крепкий стакан виски в придачу.

***

Когда Азирафаэль заканчивал убирать после ужина, за окном уже стемнело. Как и весь день, он двигался по кухне размеренно и механически — без мыслей, только по памяти и привычке. Он выбросил остатки еды в компостную корзину — когда-то он завёл её, собираясь разбить небольшой садик за домом, проект, о котором теперь почти забыл, — сложил посуду в раковину и включил воду. Он стоял у мойки и ждал, пока она наполнится. Не задумываясь, Азирафаэль сунул руку в карман брюк и вытащил фотографию Кроули. Осторожно поставил её на подоконник, прислонив к стеклу так, чтобы Кроули смотрел прямо на него. Он улыбнулся снимку, но уголки рта были слишком напряжены и никак не хотели расслабляться. Он снова опустил взгляд. Глядя на воду, Азирафаэль очень, очень старался выбросить из головы сон, приснившийся днём. В последнее время воображение совсем вышло из-под контроля: безумные истории, которыми мозг заполнял пробелы, отчаянно пытаясь создать образ человека, которого Азирафаэль никогда даже не встречал. Но сердце упрямо пыталось убедить разум, что всё это не выдумка, не игра воображения. Азирафаэль не хотел об этом думать. Он был совершенно не готов жить в мире, где с Кроули обращались так ужасно. Но что-то подсказывало ему: именно в таком мире он и жил. Азирафаэль покачал головой, выключил воду, закатал рукава и опустил руки в раковину, принимаясь за посуду. Всё могло быть лучше, чем было у Кроули. Возможно, у них вообще могло получиться что-то хорошее… будь у них шанс. Но это уже не имело значения. Слишком много «а что если» кружилось в хаосе его мыслей. Что, если бы именно он встретил Кроули? Что, если бы именно он купил с ним этот коттедж? Кроули, по крайней мере, был бы жив. В груди вспыхнула злость. Утонул? Люди не просто так, к чёрту, тонут. Хотя это, конечно, неправда, признал он. Люди часто «просто тонут». Но Кроули? Мог ли Кроули «просто утонуть»? Исчезнуть из мира живых из-за нелепого трагического несчастного случая? Логика говорила: да. Злость и страх говорили: нет. Злость и страх твердили ему, что смерть Кроули вовсе не была несчастным случаем. У него не было ни единого доказательства, но ему было плевать. Азирафаэль облизнул губы и сосредоточился на тарелке в руках. Лучше не зацикливаться на этих мыслях. Наверное, лучше вообще не думать о Кроули. Но он не мог остановиться. Он повернул голову вправо, глядя на пустое место по другую сторону раковины. Туда идеально вписалась бы фигура Кроули, и все маленькие кусочки жизни Кроули соединились бы с его собственной жизнью. Веки Азирафаэля чуть опустились, и на короткое мгновение он позволил себе представить, что Кроули стоит рядом. В одной руке у него кухонное полотенце, в другой — тарелка, и он улыбается. Губы беззвучно шевелятся, но слова кажутся правильными и счастливыми, рождёнными изгибом его улыбки. Азирафаэль представлял Кроули человеком, который бурно размахивает руками во время разговора. Возможно, Азирафаэль шутливо сделал бы ему замечание, попросив не махать так безрассудно их — да, их… — посудой. А Кроули бы поморщился, фыркнул, закатил глаза и тут же снова принялся бы жестикулировать с прежним энтузиазмом. Азирафаэль улыбнулся, представляя, как Кроули ходит между раковиной и шкафчиком, убирая посуду на место, пока он передаёт её ему. Это была фантазия, и Азирафаэль это знал. Он знал, что место рядом с ним пусто. Знал, что дом пуст. Знал, что Кроули никогда не будет стоять рядом у этой раковины, никогда не станет мыть с ним посуду, никогда не разделит все эти маленькие бытовые моменты, которые Азирафаэль так живо себе воображал. Но желание от этого никуда не исчезало. Это всего лишь мечта, но Азирафаэль цеплялся за неё так, как утопающий цепляется за последний вдох. Ему хотелось удержать это видение рядом с собой, и всё же он понимал, что не может. Нельзя вечно жить в фантазии — так недолго и себя потерять. Хотя, как подозревал Азирафаэль, себя он уже и так потерял. Тяжело моргнув, он вырвал себя из грёз. Кухня была пуста, вода в раковине успела остыть, а посуда всё ещё оставалась немытой. Азирафаэль вздохнул и снова повернулся к раковине. Он поставил сковороду на сушилку и взял следующую тарелку, машинально проводя по ней губкой, пока взгляд сам собой не поднялся к кухонному окну. Луна сегодня светила ярко, и он задумался, не полнолуние ли сейчас. Пейзаж всё равно тонул во тьме, но лунного света хватало, чтобы различать очертания. Азирафаэль смотрел сквозь отражение собственного лица — туда, к пруду за стеклом. Ветер колыхал высокую траву на поле, листья деревьев дрожали от порывов, но поверхность воды оставалась мертвенно неподвижной. Она всегда была неподвижной, как будто иначе и не умела. Он снова опустил взгляд к тарелке, заставляя себя сосредоточиться на мытье. И, к собственному удивлению, ему это даже удалось — на мгновение. Но в следующую секунду далёкий крик снаружи снова заставил его поднять голову. Азирафаэль замер. Это… это прозвучало как человеческий голос, как чей-то крик. Азирафаэль снова сосредоточенно посмотрел в окно, на пруд за домом. И совершенно не был готов к тому, что увидел. Тарелка выскользнула у него из рук и с грохотом упала в раковину. Где-то на краю сознания он отметил звук разбившегося фарфора, но ему было уже всё равно: пруд снаружи больше не был неподвижен. Широко распахнув глаза, Азирафаэль увидел на поверхности воды яростное движение — белые отблески и чёрные тени смешались в хаотичном вихре, среди бешеных всплесков вздымающейся воды. Азирафаэль даже не остановился, чтобы надеть обувь. Он распахнул заднюю дверь и бросился к пруду. До него доносились отчаянные, панические крики — мужской голос, зовущий на помощь. Ноги Азирафаэля колотили по холодной твёрдой земле; сердце билось в такт каждому шагу. Вода в пруду продолжала бурлить, но он не мог различить фигур. Всё сливалось в размазанное пятно, скрытое истеричными, отчаянными всплесками. — КРОУЛИ! — закричал Азирафаэль, подбегая к пруду. Он уже задыхался; дыхание сбилось от страха, адреналина и усталости. Ноги подломились, он потерял равновесие и споткнулся, едва не рухнув на землю, но в последний момент сумел удержаться и продолжил бежать. Крики над прудом всё ещё разносились по пустынным полям. Панические. Отчаянные. Испуганные. — Кр-Кроули! — снова выкрикнул Азирафаэль. Он без раздумий, без осторожности рухнул на колени прямо в воду. Практически свалился в самый центр яростных всплесков, ожидая… господи, он и сам не знал чего. Он был в панике; движения становились резкими, судорожными, руки метались в бурлящей воде, пока он звал Кроули. Кроули умер здесь, умер здесь, но вдруг… вдруг ещё есть шанс. «Есть шанс спасти его?» Абсурдная мысль. Азирафаэлю было плевать. — Кроули, чёрт бы тебя побрал! Где ты? Кроули! — кричал Азирафаэль в темноту. Вода продолжала хлестать со всех сторон, и он стоял посреди водоворота хаоса, телом отчаянно жаждая прикосновения, пытаясь спасти того, кого спасти невозможно. Голос Азирафаэля стал хриплым, надсадным, сорванным от крика. — Пожалуйста! Я не могу тебя найти! — умолял он воду, продолжая шарить руками, хватать пустоту, искать, искать, не находя ничего. А потом… Всё прекратилось. Всё. Вода замерла. Гладкая, как смерть, тихая, как могила. Единственным звуком осталось его собственное тяжёлое, рваное дыхание. Азирафаэль огляделся по сторонам, но вокруг не было ничего. Поверхность пруда лежала неподвижно, лишь вокруг его тела расходились круги. А Кроули… Кроули нигде не было. Только он сам. Только Азирафаэль, один посреди воды, промокший до нитки, с волосами и лицом, по которым стекала вода вперемешку со жгучим стыдом, пока он пытался отдышаться. Холодный ветер пронёсся мимо, и Азирафаэль невольно съёжился. Холод пробрал его насквозь, больно, как лёд, прижатый к коже. Внутри поднималось чувство обречённости, выворачивая его изнутри и оставляя пустым. Лишая… он даже не знал чего. Счастья? Надежды? Мысли, что он ещё может что-то изменить? Азирафаэль опустил голову. Каким же нелепым он был. Каким безумным и жалким. Так продолжаться не могло… Он потеряет себя, если уже не потерял. Но отпустить всё это он не мог. Кроули. Ещё раз вздрогнув от холода, Азирафаэль обхватил себя руками и побрёл к берегу из воды, доходившей до пояса. Ледяной воздух набрасывался на него с каждым шагом обратно к коттеджу. Он вернулся в дом (дверь он даже не потрудился закрыть, когда выбегал), так что внутри оказалось не теплее, чем снаружи. Азирафаэль дрожал, закрывая за собой дверь и подходя к плите. Он промок насквозь; вода стекала с кончиков волос по лицу, по шее. Нужно было переодеться, может быть, залезть в горячую ванну. Сделать себе какао. Сделать хоть что-нибудь, чтобы успокоиться. Но он не мог пошевелиться. Стоял неподвижно, словно дерево у края пруда, приросший к месту возле плиты. Вода стекала с него на пол и уже собиралась лужей у ног, грозя впитаться в дерево. И только теперь Азирафаэль с болезненной ясностью понял, что стоит прямо поверх старого пятна. Его собственная лужа постепенно накрывала его, но старый след всё ещё был виден. Губы задрожали, пока он смотрел вниз, наблюдая, как вокруг растекается вода. Из груди вырвался рваный выдох — разум трещал по швам, пока он смотрел на половицы. Азирафаэль уже не мог остановить нахлынувшее чувство, боль, обрушившуюся на него волной. Он рухнул на колени и разрыдался. Безудержно. Неистово. Так, что невозможно было сдержать. Рыдания вырывались из него, как вода из прорванной плотины. Он даже толком не понимал, почему плачет, но всё равно плакал. Сломленный горем, свернувшись на полу, спрятав лицо в ладонях, он выл. Глухо, надрывно, так, что горло саднило от каждого всхлипа, но остановиться он не мог. Всё это захлестнуло его целиком, и он не знал, как избавиться от этой боли. «Кроули», — думал он, и это имя так сильно стиснуло грудь, что стало невозможно дышать. Скорчившись на кухонном полу и только сильнее увеличивая мокрое пятно на досках, Азирафаэль плакал до тех пор, пока внутри него будто ничего не осталось. Слёзы в конце концов высохли; рыдания постепенно стихли. Никто не способен плакать вечно. Со временем ему всё же удалось хоть немного взять себя в руки. Нет, неправда. Ничего он не контролировал. Он просто смирился с этой мрачностью. Тихо и покорно принял её боль. Он ненавидел её, но не мог отпустить. И не хотел отпускать. Потому что где-то там, за гранью, он не мог ни игнорировать, ни заглушить любовь, ревущую внутри него. Не мог не чувствовать привязанность и нежность, которыми был пропитан этот дом. Он не мог забыть, как сильно тосковал. Азирафаэль выровнял дыхание и поднял голову, оглядывая кухню. Пол к этому времени был уже весь мокрый, и он понимал, что пятно теперь станет только хуже, но ему было всё равно. Что-то внезапно привлекло его внимание, будто кто-то щёлкнул пальцами. Он повернул голову вправо, словно притянутый магнитом, и посмотрел в прихожую. Прихожая тонула во тьме, но пустой она точно не была. Азирафаэль не вздрогнул, не издал ни звука, даже не шелохнулся, когда увидел в дверном проёме фигуру Кроули. Тот стоял в темноте, теперь уже яснее и отчётливее, чем прошлой ночью. Он всё ещё казался призраком — смесью теней, белизны, серого тумана, — но он был здесь. Теперь в нём появились детали, мелкие черты, которые Азирафаэль мог рассматривать. И он рассматривал: худощавую фигуру Кроули, расслабленную, чуть развязную осанку, острый нос и челюсть, о которую можно было порезаться. Глаза Кроули были белыми — совершенно белыми. Ни зрачков, ни радужки. Только мёртвая алебастровая склера. «Пустые, — подумал Азирафаэль, — и всё же… он смотрит на меня». Он неподвижно глядел на Кроули со своего мокрого места на кухонном полу. Азирафаэль позволил себе вдохнуть, сидя в присутствии Кроули. Это был долгий, осознанный вдох, совсем не похожий на судорожные всхлипы и рваные вдохи несколькими минутами ранее. Всё вокруг казалось расплывчатым, выцветшим по краям; усталость пропитала его так же глубоко, как вода пропитала ткань одежды. Ему хотелось смотреть на Кроули, хотелось сидеть здесь, на кухонном полу, в мокрой одежде, и просто впитывать этого человека, принимать его в себя целиком. И потому он смотрел. Наблюдал. Замер в испуганном восхищении. Глаза Кроули были прикованы к нему — безмолвные, неподвижные, неотступные. Низшее существо, на которое вы сейчас смотрите, это я. Он был заворожён. Почти загипнотизирован этим присутствием. Прошла минута — а может, час, Азирафаэль уже не понимал, — прежде чем Кроули наконец нарушил свою статичную неподвижность. Без единого звука, без шёпота Кроули медленно повернул голову вправо, в сторону лестницы. Движения его были рваными и ломанными, как нерешительное дрожание огня на фитиле свечи или заедающая пластинка. Кроули развернулся и медленно, размеренно пошёл к лестнице. Не думая и не задавая вопросов, Азирафаэль поднялся на ноги. Кроули исчез из поля зрения, но Азирафаэль слышал тихий скрип ступеней поднимающегося наверх призрака. Он сжал руки по швам так сильно, что ногти впились острыми точками в мягкую кожу ладоней, собираясь с силами. Не дав себе времени передумать, Азирафаэль двинулся следом, выходя в прихожую по следу Кроули. Кроули не говорил с ним, не звал его за собой, не просил идти следом, и всё же именно это Азирафаэль должен был сделать. Теперь должны были прозвучать слова — это Азирафаэль понимал ясно. По промокшей одежде, по холоду в собственной душе он чувствовал: дальше откладывать уже нельзя. Наверху снова заскрипели половицы, когда Азирафаэль дошёл до лестницы; тихие шаги удалялись по коридору. И Азирафаэль без всяких сомнений понял, что должен идти на этот звук. Должен следовать за Кроули. И он пошёл. Поднявшись наверх, Азирафаэль остановился. Слева, в конце коридора, дверь кабинета была открыта и будто ждала его. Справа — спальня. Словно отвечая на вопрос, который он сам себе даже не задал, Азирафаэль задрожал от холода и сырости, вспомнив, что всё ещё был промокший насквозь. Он с трудом сглотнул ком в горле и посмотрел в сторону кабинета. — Дай… дай мне минуту, любовь моя… — тихо попросил Азирафаэль и направился в спальню. Он прошёл через комнату, оставляя мокрые следы на половицах, и вошёл в ванную. Остановившись перед зеркалом, Азирафаэль посмотрел на себя. Вид у него был такой, словно его самого вытащили из воды: глаза красные от слёз, кожа покрыта пятнами соли, лицо раскраснелось от крика. Он выглядел совершенно измученным — и каким-то образом чувствовал себя ещё хуже. Тихо хмыкнув, он начал стягивать с себя мокрую одежду, вещь за вещью. Его взгляд скользнул по ванной в поисках… чего угодно, пожалуй. Но там никого и ничего не было. — Только попробуй подглядеть, — хрипло сказал он пустой ванной, пытаясь усмехнуться, но шутка застряла на языке, как песок. Улыбка вышла лишь кривой линией. Это было ужасно. Вытершись полотенцем и переодевшись в сухую, приличную пижаму, Азирафаэль смирился с тем, что должен идти в кабинет. Вообще-то, не должен, подумал он, бросив взгляд на кровать. Он мог прекратить всё это прямо сейчас. Мог лечь, закрыть глаза и уснуть. Мог попытаться забыть весь этот вечер. Возможно, утром он проснулся бы и сделал вид, будто всё в порядке, будто ему вовсе не нужно с этим разбираться. Но разобраться было нужно. И, если уж честно, отпускать всё это он не хотел; не хотел идти спать. Азирафаэль не хотел избегать происходящего; не мог заставить себя притворяться, будто ничего не случилось. Он устал — и вполне заслуженно. Измотан всеми слезами и всей этой болью. Но он понимал, что забыть не сможет: не сможет делать вид, будто ничего не происходит. И не хотел притворяться. Он хотел Кроули. Хотел видеть его, слышать его, хотел смыть всю боль, которую, казалось, впитал в себя этот дом. Он хотел услышать всё, что должно было быть сказано. Азирафаэль хотел — нет, нуждался — выслушать все слова, которые, как он знал, должны прозвучать. И потому Азирафаэль пошёл в кабинет.