ярость, смерть и жизнь

      Загрей вынырнул из кроваво-красных вод Стикса с громким вздохом. Он выбрался из бассейна, привычным движением тряхнул головой — капли разлетелись по мраморному полу, — и оглядел Главный Зал.              — Добро пожаловать обратно, принц! Красный — определенно твой цвет, — раздался знакомый сонный голос.              Гипнос парил у своего поста, лениво листая учетный журнал. Его глаза, как всегда, были полуприкрыты, но на губах играла знакомая раздражающе-веселая улыбка. Рядом с его записями пристроился маленький горшочек с недавно зацветшим маком — подарок от Персефоны, который Гипнос берег как зеницу ока.              — Снова лава, Загрей? Знаешь, у тебя какой-то особый талант находить ее там, где ее быть не должно. Прямо-таки дар!              Загрей поморщился, разминая плечо, в котором еще отдавалась фантомная боль от ожога.              — Ловушки Аида — моя вечная любовь, — усмехнулся он, на ходу отжимая тунику. — Доложишь отцу о моей позорной смерти в красках?              — О, непременно! — Гипнос изобразил воодушевление и добавил заговорщицким шепотом: — Но сначала…              Он бросил красноречивый взгляд в сторону, где у балюстрады, что выходила на Стикс, замерла знакомая фигура.              Загрею не нужно было объяснять дважды. Он машинально поправил венок на голове и быстрым шагом направился к балюстраде, оставляя за собой дорожку из капель воды и гаснущих искр.              Танатос стоял к нему спиной, опершись на перила. Его плащ мягко колыхался от несуществующего ветра, длинная коса — воплощение его силы — покоилась на плече. Ворот был снят, открывая изящный изгиб шеи, и Загрей на мгновение замер, залюбовавшись этой картиной.              Он всегда знал, что Танатос красив — возвышенной красотой, которая напоминала о хрупкой грани между жизнью и вечным покоем. Но в последнее время это осознание переросло во что-то иное. Что-то, от чего лицо Загрея начинало гореть каждый раз, когда Тан попадался ему на глаза.              — Ты опять умер, — произнес Танатос, не оборачиваясь. Его голос прозвучал ровно, но Загрей слишком хорошо его знал, чтобы не уловить скрытое раздражение. — Я едва успел забрать две души после нашей встречи, а твое имя уже горит в моем списке.              — Следишь за мной? — улыбнулся Загрей, подходя ближе и облокачиваясь на перила рядом. — Лестно.              Танатос повернул голову. Его золотистые глаза — строгие, внимательные, всегда чуть печальные — скользнули по лицу Загрея.              — Я слежу за порядком. Ты его постоянно нарушаешь.              — Порядок скучен. К тому же, — Загрей понизил голос и, сам не зная зачем, склонился ближе, — если бы я не умирал так часто, у тебя было бы куда меньше поводов заглядывать домой.              На мгновение во взгляде Танатоса промелькнуло что-то — тень замешательства, трещина в привычной невозмутимости. Он быстро отвел глаза.              — Ты невыносим, — ответил он устало.              — Но ты все еще здесь, — парировал Загрей.              Танатос промолчал. Он выпрямился, поправил складку плаща и уже собрался исчезнуть в своей обычной манере — раствориться в зеленой вспышке, оставив Загрея с очередной недосказанностью, — но тот внезапно схватил его за запястье.              Разряд вспыхнувшего между ними протяжения был слабым, почти неощутимым, но Танатос замер.              — Танатос, я…              Что? Что он хотел сказать? Ты мне нравишься? По-детски глупо. Я хочу большего? Слишком прямо. Я думаю о тебе чаще, чем о любом из олимпийцев и их дарах? Уже ближе к правде, но все равно не то.              Танатос ждал, не вырываясь. Его зрачки чуть расширились, и Загрей увидел, как дрогнули его ресницы. На миг Загрею показалось, что он сейчас решится — схватит, прижмет к себе, признается. Но слова застряли в горле колючим комом.              — Будь осторожен, — выдохнул он наконец. — На поверхности, я имею в виду. Я слышал, Арес снова затеял что-то крупное, добавит тебе работы.              Танатос моргнул. Его взгляд стал чуть мягче.              — Ты ведь понимаешь, что я — бог?              — Понимаю. И все равно.              Повисла пауза. Загрей отпустил его руку. Танатос на миг задержал дыхание, словно хотел что-то добавить, но затем просто кивнул и исчез в зеленой вспышке, оставив Загрея одного с бьющимся сердцем и проклятиями в адрес собственной трусости.              Спустя несколько часов Загрей уже стоял на боевой арене.              Каменные своды уходили вверх, теряясь во мраке, а из разломов в стенах сочился свет — верный признак того, что Стикс где-то близко. Пол был усыпан обломками костей, среди которых пробивались редкие пучки бессмертника.              Он ждал. Огненные ступни оставляли тлеющие отметины на камне, пока он переминался с ноги на ногу, поигрывая копьем.              Она появилась из темноты — неслышно, словно кошка, вышедшая на охоту. Крыло за ее спиной сложилось и расправилось, кнут змеей скользнул по земле. Голубоватая кожа Мегеры отливала серебром в свете факелов, а собранные в высокий хвост волосы лежали на плече.              — Снова ты, — произнесла она, и в ее низком голосе Загрей уловил одновременно раздражение и предвкушение. — Я думала, после прошлого раза ты усвоил урок.              — Я быстро забываю твои уроки, — ухмыльнулся Загрей, принимая боевую стойку. — Или, может, мне просто нравится, когда ты уделяешь мне внимание.              Мегера хмыкнула. Ее губы дрогнули в усмешке.              — Твой флирт становится все более жалким. Может, тебе стоит меньше болтать и больше тренироваться?              И она бросилась в атаку.              Бой с Мегерой всегда был больше, чем просто битва. Это был танец — жестокий, стремительный, полный ярости и какого-то странного взаимопонимания. Ее кнут рассекал воздух, вынуждая Загрея уклоняться, перекатываться по земле и снова бросаться вперед. Каждый удар, который он наносил, она встречала с непреклонной стойкостью; каждый ее выпад он непременно парировал.              — Неплохо, маленький бог, — бросила она, когда Загрей сумел зайти ей за спину и почти достал копьем до крыла. — Но недостаточно быстро.              Она крутанулась на месте, и ее кнут обвился вокруг древка его копья. Рывок — и Загрей потерял равновесие, рухнув на колени. Через мгновение острие ее сапога уперлось ему в грудь, а кончик кнута обжег щеку — не всерьез, просто чтобы обозначить победу.              — Сдаешься? — спросила она, тяжело дыша.              Загрей поднял на нее глаза. Ее лицо раскраснелось от напряжения, капелька пота скатилась по виску, а в горящих глазах плясали искры триумфа. Она была великолепна. Дикая, опасная, совершенная в своей ярости.              — Сдаться тебе? — переспросил Загрей с улыбкой, несмотря на боль в ушибленных ребрах. — Ни за что.              Мегера посмотрела на него долгим взглядом. Потом медленно убрала ногу и кнут.              — Ты безнадежен, — резюмировала она.              — Я слышал это от многих, — Загрей поднялся, отряхиваясь. — Но от тебя это звучит почти как комплимент. Что, даже не выпорешь меня на прощание? Даже не придушишь?              Мегера закатила глаза, однако не ушла сразу. Она осталась на арене, поправляя наручи, и Загрею показалось, что она хочет что-то сказать. Может, предложить тренировку? Или… что-то более личное?              — Задержись после в главном зале, — бросила она наконец. — Орфей сегодня в ударе. Я слышала, у него новая баллада. О трагической невзаимной любви, кажется. Как раз в твоем вкусе.              И улетела, мощным взмахом крыла взмыв под своды зала и исчезнув в одном из боковых проходов. Загрей остался стоять, чувствуя, как сердце колотится не только от насыщенного боя.              Орфей и впрямь был в ударе. Его голос разносился под сводами зала, отражаясь от фресок и мозаик с изображениями героев древности. В камине потрескивал призрачный огонь — единственный источник тепла в этом уголке Подземного мира. Вокруг царил приятный полумрак, который разгоняли только масляные лампы из цветного стекла.              Загрей сидел за угловым столиком, перед ним стояла недопитая бутылка нектара. Чуть поодаль Дуза протирала пыль с высокой вазы, украдкой поглядывая на принца. Ее змейки на голове тихонько шипели, словно обсуждая последние сплетни, но сама Дуза хранила молчание, не решаясь нарушить тишину.              Загрей думал о них обоих.              С одной стороны — Мегера. Свирепая, как буря, и столь же прекрасная. Она не прощала слабости, не терпела нытья и всегда говорила правду в лицо, даже если эта правда была горькой. С ней Загрей чувствовал себя живым. Ее сарказм заставлял его смеяться, а редкие моменты нежности — почти физически ощущать, как что-то внутри теплеет.              С другой — Танатос. Отстраненный, вечно занятый, будто парящий над мирской суетой. Но Загрей знал его другим: тем Танатосом, который однажды молча просидел с ним всю ночь после особенно жестокого поражения от Аида; который приносил ему редкие цветы с поверхности, не говоря ни слова; чьи глаза теплели при взгляде на Загрея, когда он думал, что никто не видит. Его сдержанность была не холодом, а броней — Загрей понимал это слишком хорошо.              И вот теперь он метался между ними, как загнанный зверь. Ему казалось: выбери он одного — и потеряет второго. Скажи о своих чувствах — и все разрушит. А терять кого-либо из них было невыносимо.              Тем временем дверь приоткрылась. В зал заглянула Эвридика — нимфа с глазами, в которых еще теплилась память о земном солнце. Она помахала Орфею, и тот, закончив песню, отложил лиру и направился к ней. Его лицо осветилось улыбкой. Было приятно видеть их вместе, счастливых, несмотря на все.              — Загрей, — вдруг окликнул его Орфей, задержавшись возле него. — Ты сегодня какой-то притихший. Все в порядке?              — Да, просто… задумался, — отозвался Загрей, отпивая нектар.              — О ком-то конкретном? — певец чуть улыбнулся. — Прости, я не хочу лезть в душу, просто… когда музыкант видит человека, который носит в себе песнь, полную чувств, но не может ее спеть, это трудно не заметить.              Загрей усмехнулся:              — Может, когда-нибудь я попрошу тебя написать для меня балладу с этим трагичным сюжетом. Но не сегодня.       — Постарайся придумать балладе счастливый конец.              Орфей улыбнулся и, попрощавшись, вышел вместе с Эвридикой. Дуза, закончив с вазой, упорхнула куда-то в верхние галереи. Загрей остался один среди безликих теней.              Он поднялся и медленно побрел к выходу, намереваясь отправиться в свои покои. Но, проходя мимо неприметной боковой двери, ведущей на один из балконов, он замер.              Голоса. Тихие, приглушенные, но различимые.              Голоса Мегеры и Танатоса.              Сердце Загрея пропустило удар. Он застыл, прислушиваясь.              — …не понимаю, почему ты так настаиваешь только сейчас, — говорила Мегера. В ее тоне сквозило легкое раздражение, словно она спорила по привычке.              — Потому что это важно, — ответил Танатос. — Я не могу вечно ходить вокруг да около. Особенно учитывая, сколько времени мы теряем. Я все решил.              Загрей затаил дыхание. О чем они говорят?              — Ты всегда был нетерпеливым для бога смерти, но на этот раз ждал непростительно долго, — хмыкнула Мегера. — Хорошо. Я согласна. Но если ты струсишь в последний момент…              — Не струшу. Я и правда слишком долго ждал.              Повисла пауза. Загрей, ведомый жгучим любопытством и смутным предчувствием, бесшумно шагнул ближе и заглянул за угол.              Они стояли на балконе. Свет, льющийся из глубин Тартара, окрашивал все вокруг в зеленые тона. Мегера опиралась спиной о каменные перила, а Танатос стоял перед ней — непривычно близко, почти касаясь.              А потом он наклонился и поцеловал ее.              Мир Загрея рухнул.              Он видел, как губы Танатоса касаются губ Мегеры — нежно, робко, словно тот сам не верил в происходящее. Видел, как ее руки скользят по его плечам, притягивая ближе; как крыло за ее спиной вздрагивает и на прикрывает их обоих, словно занавес. Видел, как напряженные плечи Танатоса постепенно расслабляются под ее ладонями.              Они выглядели… правильно. Словно две части единого целого наконец-то встретились.              Загрей отшатнулся. Внутри у него все похолодело, затем вспыхнуло жгучим пламенем — обида, ревность, горечь накрыли с головой, сметая все доводы рассудка.              Он должен был радоваться за них, но вместо этого чувствовал себя преданным.              Загрей развернулся и бегом бросился прочь, не разбирая дороги. В висках стучало: «Они вместе. Они вдвоем. А ты — просто дурак, который ничего не замечал».              В комнате было темно, когда Мегера и Танатос нашли его.              Загрей сидел на краю постели, опустив голову и сжимая в ладонях алый плащ — подарок Аида, который когда-то казался символом признания. Кровать, застеленная черным шелком, была смята — до их прихода он пару часов метался по ней, не в силах уснуть. Возле изголовья горела масляная лампа — единственный источник света в комнате, если не считать тлеющих ступней самого Загрея. Они вошли без стука — Мегера сперва и Танатос за ней следом.              — Ты видел, — произнесла Мегера.              Это был не вопрос.              — Видел что? — Загрей поднял глаза.              Его голос звучал глухо, безжизненно.              — Не притворяйся, — она шагнула ближе. — Твою поступь после всех попыток побега я узнаю за версту. Ты был там, у балкона. И ты видел нас.              — Поздравляю, — выдавил Загрей, криво усмехнувшись. — Вы нашли друг друга. Надеюсь, будете счастливы.              — Загрей, — Танатос сделал полшага вперед, но осекся.              На его лице читалась смесь вины и решимости.              — Я правда рад за вас, — продолжал Загрей, и голос его предательски дрогнул. — Просто… дайте мне время привыкнуть, ладно? Я не ожидал. Думал, что…              — Думал что? — перебила Мегера. — Что ты единственный, кто может испытывать чувства?              Загрей замолчал. Ее слова ударили точно в цель.              — Ты думаешь, я не видела, как ты смотришь на него? — она кивнула на Танатоса. — Или на меня? Думаешь, твои так называемые «шутки» про то, что тебе нравится, когда мы уделяем тебе внимание, — это такой тонкий флирт, который никто не замечает?              — Я…              — Мы слишком долго молчали, — внезапно произнес Танатос. Его голос прозвучал ровно, но Загрей уловил в нем непривычную хрипотцу. — Все трое. Ты думал, что тебе нужно выбрать кого-то одного. Я думал, что ты никогда не посмотришь на меня иначе, чем на друга детства. А Мегера…              Он бросил на нее короткий взгляд,              Загрей перевел взгляд с одного на другую. В висках шумело. Он силился понять, что именно они пытаются ему сказать, но слова путались, а мысли метались.              — Я не понимаю, — прошептал он наконец. — О чем вы?              Мегера вздохнула очень терпеливо.              — О том, Загрей, — она наклонилась к нему, взяла за подбородок и заставила посмотреть себе в глаза, — что ты нам нужен. Обоим. Сразу.              — Но вы… вы целовались…              — Да, — спокойно подтвердил Танатос. — Мы говорили о тебе. О том, что оба хотим быть с тобой, но не знаем, как к этому подступиться. И о том, что…       Он запнулся, подбирая слова.       — Между нами тоже есть связь. Давняя. Сложная. Но она стала крепче именно благодаря тебе.              — Именно поэтому мы здесь, — Мегера отпустила его подбородок и выпрямилась. — Потому что Танатос наконец-то созрел для разговора, да и я устала ждать, пока вы оба перестанете вести себя как испуганные тени.              Загрей молчал, переваривая услышанное. Сначала его накрыла обида, потом смятение. Потом — робкая, недоверчивая надежда, затеплившаяся где-то глубоко в груди.              — Значит… вы хотите… втроем? — пробормотал он растерянно.              — Если ты согласен, — с несвойственной ему мягкостью произнес Танатос. — Я знаю, это необычно. И, наверное, сложно. Но я…              — Хватит слов, — оборвала Мегера. — Ваша нерешительность смертельно мне надоела.              Она наклонилась и поцеловала Загрея.              Это не было похоже на тот поцелуй, что Загрей видел на балконе. С Танатосом она была нежной, сейчас же она целовала властно, требовательно, как делала все в своей жизни. Ее губы были горячими, чуть шершавыми, а рука, запутавшаяся в его волосах, сжала их с такой силой, что Загрей тихо застонал. Он успел почувствовать вкус граната на ее губах, и этот вкус был слаще любого олимпийского дара.              — Ты нужен нам, — прошептала она, отстраняясь. — И ты никуда от нас не денешься.              Не успел Загрей перевести дыхание, как его лица коснулись прохладные пальцы. Танатос стоял рядом, бледный и напряженный.              — Я никогда не умел говорить о чувствах, — сказал он тихо. — Но я тоже хочу попробовать. Ради нас всех.              И он поцеловал его тоже — совсем иначе, чем Мегера. Танатос целовал осторожно, словно боялся спугнуть, словно пробовал на вкус давнюю мечту, в исполнение которой не верил. Его губы были прохладными, как предрассветный туман на поверхности, и от этого контраста с пожаром чувств Мегеры у Загрея закружилась голова.              Когда Танатос отстранился, Мегера уже стояла рядом. Она нежно убрала прядь волос с его лица и, прежде чем Загрей успел что-либо сказать, поцеловала теперь Танатоса и протянула руку к Загрею, приглашая его разделить этот момент.              — Ты все еще думаешь, что тебе нужно выбирать? — спросила она, на мгновение оторвавшись от его губ.              И Загрей сдался.              Он рассмеялся с облегчением, а потом притянул их обоих к себе. Они упали на постель, и следующие часы прошли в хаосе поцелуев, перемежающихся тихим смехом, сорванным дыханием и чуть неловкими, но полными любви прикосновениями.              — Я идиот, — выдохнул Загрей, когда они, уставшие, замерли, переплетясь конечностями. Он ткнулся лбом в плечо Танатоса, пока Мегера перебирала его волосы. — Простите. Я так боялся потерять вас обоих, что чуть сам все не разрушил.              — Ты всегда был импульсивным, — фыркнула Мегера, ее рука скользнула по его спине в успокаивающем жесте. — Но на этот раз я готова простить, потому что исход стоил того.              — Я тоже, — добавил Танатос, и его ладонь накрыла ладонь Загрея. — Хотя, признаться, я ожидал больше драмы.              — Драмы? — Загрей поднял голову. — Я, вообще-то, чуть без сердца не остался от ревности! Хотел сбежать на поверхность! Остаться там…              Он поймал на себе осуждающие взгляды.              — …так долго, как только смогу. Но я передумал!              — Надеюсь, этот урок усвоен, — отрезала Мегера. — В следующий раз, когда увидишь, что мы целуемся, не убегай, а присоединяйся.              Загрей фыркнул, но промолчал, глупо улыбаясь. Потом посерьезнел:              — Я люблю вас. Обоих. И хочу, чтобы так было всегда — мы вместе.              — Так и будет, — ответил Танатос.              Смерть всегда говорит правду. А Смерть, влюбленная в Жизнь и в Ярость, — тем более.              Мегера ничего не сказала, лишь поцеловала его в висок, но Загрей слишком хорошо ее знал, чтобы не понять: для нее это было тоже своеобразным признанием.              Позже их ждали новые битвы, заботы Подземного царства и бесконечные интриги богов. Но теперь, в этот миг, трое наконец-то обрели покой в объятиях друг друга.              Никто из них не знал, что будет дальше. Сможет ли Загрей в очередной раз добраться до поверхности и остаться там дольше нескольких минут? Сумеет ли Танатос совмещать долг и любовь? Как отреагирует Аид, если узнает? И примет ли их союз великая Никс?              Это было неважно. Впервые за долгое время Загрей чувствовал: что бы ни случилось, он справится, потому что больше он не один, а их — трое.              Они уснули втроем, сплетясь в клубок, под потрескивание масляной лампы. Снаружи, в коридорах Дома, стражи-тени перешептывались о последних новостях: мол, принц Загрей сегодня странно тихий, мол, Танатос вернулся с поверхности раньше обычного, а Мегера отменила вечерний обход вверенных ей территорий. Ахиллес, проходя мимо покоев Загрея и заметив приоткрытую дверь, лишь улыбнулся и деликатно прикрыл ее поплотнее, наказав следующему за ним Церберу не мешать их принцу отдыхать.