Игра в кальмара: раунд с шариками

Двери открылись с глухим звуком. Те, кто остался, выходили по одному – молча, с пустыми глазами, с мешочками шариков, которые больше ничего не значили. Некоторые шатались. Один игрок упал на колени прямо на пороге и завыл – протяжно, по-звериному, но охранники молча подняли его и поставили на ноги. Сону вышел первым из их компании. Он не плакал. Глаза у него были сухие, красные, опухшие, но слёзы кончились ещё там, под деревом. Он нёс в кармане десять шариков Сонхуна – и свои собственные, которые так и не пригодились. Тяжёлый карман. Тяжёлые шаги. За ним – Джейк. Джейк шёл, глядя прямо перед собой, но ничего не видел. В руках он сжимал мешочек с шариками – чужими, Хисына, – и не мог разжать пальцы. Их свело судорогой ещё там, у газона, когда он пытался удержать уходящее тепло чужой руки. Джей вышел последним из троих. У него не было ни слез, ни слов, ни мыслей. Была только пустота – огромная, звенящая пустота там, где ещё полчаса назад сидел Чонвон и улыбался ему сквозь страх. Джей механически переставлял ноги, не чувствуя пола под ними. Никто из троих не посмотрел друг на друга. Никто не произнёс ни звука. Охранники проводили их к спальному залу. Та же огромная комната. Те же двухъярусные кровати. Те же розовые стены, которые теперь казались не просто давящими – кровавыми.   ---     Ники ждал. Он сидел на своей койке, поджав колени к груди, и смотрел на дверь. Всё время, пока их не было, он не сдвинулся с места. Не пил. Не ел. Просто ждал. Сначала он надеялся, что вернутся все шестеро. Потом –что вернутся хотя бы… Дверь открылась. Первым вошёл Сону. Ники вскочил было – и замер. Потому что лицо Сону было не просто грустным. Оно было мёртвым. Как у человека, которого уже нет внутри. Сону прошёл мимо него, не поднимая глаз, и молча лёг на свою койку. Свернулся калачиком, отвернулся к стене и не издал ни звука. Потом вошёл Джейк. Ники посмотрел на него. Джейк был бледнее обычного, губы потрескались, под глазами залегли тени. Он держал в руке мешочек – тот самый, с шариками – и сжимал его так, будто от этого зависела его жизнь. – Джейк-хён… – начал Ники. Джейк остановился. Посмотрел на него – пустыми, невидящими глазами – и покачал головой. Один раз. Ники закрыл рот. Джейк лёг на верхнюю койку и уставился в потолок. Последним вошёл Джей. Ники знал Джея как самого сильного из них. Того, кто никогда не плакал на публике. Того, кто держал удар и шёл дальше, даже когда всё рушилось. Сейчас Джей шёл, шатаясь. Его плечи были опущены так низко, будто он нёс на себе весь этот зал. Будто нёс на себе смерть. Ники сделал шаг вперёд. – Хён… Джей прошёл мимо. Он даже не посмотрел в сторону Ники. Он просто дошёл до своей кровати, сел на край и уронил голову в ладони. Никто не плакал. Это было самое страшное. Тишина в спальном зале была другой, чем раньше. Раньше она была напряжённой – от страха перед неизвестностью. Сейчас она была мёртвой. Потому что неизвестность кончилась. Наступила известность. И она была хуже всего, что они могли себе представить. Ники сел обратно на свою койку. Он не спрашивал. Он смотрел на старших и читал всё по их лицам, по тому, как Джейк сжимает мешочек с шариками, как Сону смотрит в стену невидящим взглядом, как Джей не может разжать пальцы, чтобы убрать с лица волосы. Он знал, что не вернулись трое.   Хисын. Чонвон. Сонхун.   Ники закрыл глаза. В груди что-то оборвалось –негромко, почти безболезненно, как перерезанная струна. А потом пришла боль. Тупая, тягучая, невыносимая. Он мог быть одним из тех, кто не вернулся. Он знал это. Он мог умереть на четвёртой игре, как и все остальные. Но ему не позволили. Его оставили в живых –специально, намеренно, ценой чужой жизни. Не одной. Трёх. И от этого знания хотелось кричать. Но он молчал. Потому что те, кто выжил, не имели права на крик. Они были живы только потому, что кто-то другой умер. А мёртвые были мертвы только потому, что они согласились на это.   ---     Наступила ночь. Самая длинная в их жизни. Свет погасили в обычное время, но никто не спал. Сону лежал, уставившись в стену, и считал трещины на краске. Джейк смотрел в потолок и видел над собой не бетонные плиты, а небо Австралии – то самое, которое он показывал Хисыну в последний их отпуск. Джей сидел на краю кровати, обхватив голову руками, и не мог заставить себя лечь. Потому что знал: как только он закроет глаза, он увидит Чонвона. Увидит его улыбку. Услышит: «Позволь мне разочек быть сильным для тебя». Ники лежал с открытыми глазами и слушал тишину. Раньше в этой тишине он слышал дыхание семерых. Теперь – только четверых. И пустоту там, где должны быть остальные. Он не спал до самого утра. Не потому, что не хотел. А потому что боялся, что когда проснётся, то на секунду забудет. А потом вспомнит. И это будет каждый день до конца его жизни. Где-то в третьем часу ночи Джейк тихо, почти беззвучно заплакал. Никто не подошёл к нему. Потому что все знали: утешать здесь некого и нечем. Сону сжал в кармане десять шариков – холодных, круглых, бессмысленных – и прошептал в пустоту: – Прости. Неизвестно, кому. Сонхуну. Себе. Всем, кто остался. Джей так и не лёг. Он просидел до рассвета, глядя в одну точку на противоположной стене. В его голове не было ни гнева. Ни на систему, которая устроила эти игры. Ни на агентство, которое отправило их сюда, даже не разобравшись в правилах. Ни даже на себя. Гнев кончился. Страх кончился. Надежда кончилась. Осталась только пустота. И три мешочка с шариками, которые больше никому не нужны. Ники под утро незаметно встал, подошёл к кровати Джея и тихо сел рядом. Не касаясь. Не говоря ни слова. Просто присутствуя. – Ты не виноват, – прошептал он наконец. Джей не ответил. Но через минуту его рука легла поверх руки Ники – сухая, горячая, живая. Они не знали, что будет дальше. Какая игра ждёт их завтра. Кто из них выйдет, а кто проиграет. Они не хотели об этом думать. Не хотели ничего. В них не осталось ничего. Они потеряли самых близких людей, которые у них были. И теперь просто существовали – потому что мёртвые отдали за это свои жизни. А выжившие были живы только благодаря мёртвым. И это знание было тяжелее любого наказания.