Amānah

Салим совершенно не помнил, как именно это началось, словно сознание просто выхватило его из небытия и бросило в самую гущу происходящего, когда весь остальной мир вокруг уже лениво сузился до одного-единственного, звенящего от напряжения мгновения. Пространство вокруг них смутно напоминало их собственную спальню в обжитой городской квартире, однако тяжелый, золотистый свет, напоминавший густой жидкий мед, сочился теперь не из окон, а будто бы проступал из самой толщи стен, заставляя воздух ощутимо дрожать и плавиться, точно над раскаленным полуденным асфальтом в самом сердце бескрайней пустыни. Джинн лежал под ним на спине, безропотно закинув ноги на его плечи, и его бедра были разведены так поразительно, почти пугающе широко, как Салим никогда прежде не видел, обнажая такую предельную, обезоруживающую беззащитность, которая никак не вязалась с древней и опасной природой ифрита. Его глаза оставались плотно закрытыми, а голова была запрокинута с такой неистовой силой, что гладкая темная кожа на туго натянутом горле ходила ходуном от частого, рваного дыхания, заставляя Салима жадно ловить взглядом каждую черточку: от острых скул и резких ресниц до глубокой тени под кадык, который судорожно дергался при каждом сглатывании. На одну короткую, смазанную секунду Джинн все же приоткрыл веки, мазнув по нему влажным блеском тяжелого золота и плеснув из самой глубины зрачков мириадами искр, но тут же зажмурился вновь, словно прячась от этого невыносимого откровения. Сам момент входа полностью стерся, оставив после себя лишь свершившийся факт: Салим уже находился глубоко внутри, физически ощущая этот обжигающий, первобытный жар и плотные, тугие мышцы, которые ритмично пульсировали в такт его собственному бешено колотящемуся сердцу. Джинн больше не демонстрировал своего привычного превосходства — он не сопротивлялся, он покорно и смиренно ждал. — Можно? — едва слышно шепнул Салим, наклоняясь к самым губам Джинна, и этот вопрос прозвучал отчаянно глупо, ведь их тела уже слились воедино. Но ему было жизненно необходимо услышать хотя бы один живой звук, подтверждающий реальность происходящего. Джинн снова открыл глаза, и этот влажный, монументальный золотой взгляд, казалось, заполнил собой весь сгустившийся полумрак. — Я сказал — можешь, — ответил он, и, хотя его глубокий голос поначалу прозвучал обманчиво ровно, в самом конце фразы интонация едва заметно взлетела вверх, выдавая скрытый трепет, словно Джинн сам до конца не верил в то, что действительно произносит эти слова. — Возьми меня. Салим подался вперед медленно, почти благоговейно, со содроганием боясь спугнуть это хрупкое, невозможное чудо, боясь причинить Джинну боль или столкнуться с тем, что гордый бог внезапно опомнится, передумает и навсегда закроется от него. Однако тот принимал каждое осторожное, поначалу робкое движение абсолютно молча, лишь сильнее стискивая зубы и сжимая губы в тонкую линию, пока его дыхание становилось все более прерывистым, глубоким и частым. Салим смотрел на его лицо, не в силах отвести взгляд и чувствуя, что никогда не сможет насытиться этой близостью, в то время как длинные пальцы Джинна судорожно впились в ткань простыни, сминая ее с такой силой, что у него побелели костяшки. Стоило Салиму толкнуться чуть глубже, как из груди Джинна вырвался короткий, сорванный звук — не стон, а удивленный, беспомощный выдох, похожий на тихое ах, которое он тут же поспешно задушил, до крови закусив нижнюю губу. — Больно? — прошептал Салим, испуганно замирая в чужом теле и боясь сделать следующее движение. Джинн вновь посмотрел на него снизу вверх, и в его тяжелых, подернутых влагой золотых глазах не было ни капли прежней жесткости. — Не останавливайся, — хрипло попросил он. И Салим двинулся дальше, позволяя их общему ритму стать ровным, плотным и глубоким, отчетливо улавливая, как податливо Джинн пульсирует вокруг него, как его внутренние мышцы послушно сжимаются и расслабляются, удивительным образом подстраиваясь, принимая и впуская его до самого предела. Иногда из горла Джинна вырывался короткий, беспомощный всхлип, а иногда сквозь стиснутые зубы пробивался сдавленный, тихий смешок, похожий на нервное удивление от собственной покорности. Салим завороженно наблюдал, как все сильнее запрокидывается чужая голова, обнажая беззащитную линию шеи, как ходит ходуном грудная клетка отчаянно дышащего бога, и как его собственные пальцы оставляют на смуглых бедрах Джинна яркие, влажные, багровые следы, которые казались самым живым свидетельством его власти. — Непривычно, — едва различимо выдохнул Джинн, и в этом шепоте не было ни капли стыда или уязвленной гордости, а лишь бесконечное, детское изумление перед новым опытом. — Но продолжай. Салим смотрел на его мелко дрожащие ресницы, на искусанные губы, на судорожную хватку чужих рук и с замиранием сердца думал о том, что никогда прежде он не видел этого гордого, недосягаемого бога таким уязвимым, подлинным и полностью, до последней капли принадлежащим ему одному. — Не смей, — отрывисто, с трудом дыша, приказал Джинн, и в этом хриплом приказе вдруг на мгновение проснулось что-то древнее, властное, не терпящее ни малейших возражений, идущее из самых глубин его мифической сути. — Не смей останавливаться. Он бережно провел кончиками пальцев по его щеке, очерчивая резкую линию челюсти, но Джинн в ответ лишь еще сильнее вдавил ногти в его плечи, заставляя ощутить сладкую, острую боль. — Ты позволил мне, — тихо, словно совершая молитву, произнес Салим. — Почему? — Потому что ты этого хотел, — просто и безжалостно в своей честности ответил Джинн, приоткрывая сияющие глаза. — И потому что я тебе доверяю. От этих слов внутри Салима окончательно рухнули все запреты, и он начал двигаться гораздо быстрее, жестче и глубже, больше не оглядываясь назад и не боясь разрушить их хрупкую связь, чувствуя, как где-то внизу живота стремительно нарастает что-то огромное, нестерпимо горячее и совершенно неудержимое. Джинн больше не произносил ни слова и не стонал, он лишь дышал — часто, поверхностно, прерывисто, — пока его пальцы оставляли глубокие, горящие отметины на плечах Салима. Салим кончил первым — долго, мучительно-сладко, пульсируя глубоко внутри чужого тела, и Джинн мгновенно отозвался на это: его внутренние мышцы сжались судорожной, тесной волной, он резко выгнулся всем телом навстречу, до предела запрокидывая голову, и кончил сам — совершенно без прикосновений к своему члену, исключительно от оргазмической силы чужих толчков и невыносимого внутреннего жара. Горячая, густая сперма широкими каплями выплеснулась ему на живот и грудь, после чего он бессильно обмяк на простынях, тяжело, надрывно дыша и по-прежнему не открывая глаз. И в это же мгновение Салим резко открыл глаза. В комнате стоял обычный предрассветный полумрак — мягкий, серый, со знакомыми очертаниями их собственной уютной квартиры. За окном тихо шумел просыпающийся город, на тумбочке едва слышно тикали часы, а в углу привычно гудел холодильник. Это был их дом, их общий безопасный быт, который они так бережно строили месяц за месяцем. Рядом, завернувшись в одеяло по самые уши, мирно спал Джинн. Он лежал на боку, зарывшись носом в подушку, и его дыхание было ровным, спокойным и абсолютно домашним. В реальности этот сильный, гордый ифрит сейчас выглядел умилительно заспанным, и в его позе не было ни капли той монументальной отстраненности или показного превосходства, что привиделись во сне. Салим осторожно перевел дыхание, чувствуя, как под кожей все еще покалывает остаточный, фантомный жар от недавних ласк. Сердце колотилось как сумасшедшее, а тело, сбитое с толку такой реалистичной картинкой, требовало продолжения. Салим запустил пятерню в волосы, шумно выдохнул в подушку и мысленно выругался. Бог ты мой… Вот же приснится такое, подумал он, чувствуя, как к щекам приливает густая краска от собственного бесстыдства. Надо же было собственному подсознанию выдать такое кино. В их устоявшейся постельной жизни Салим всегда оставался снизу — и его это полностью устраивало. Он привык отдавать контроль, привык подчиняться чужой силе, встречать этот обжигающий напор, и никогда даже не задумывался о том, чтобы поменяться ролями. Но этот сон… образ подчинившегося, уязвимого и полностью отдавшего контроль Джинна, который умолял его не останавливаться, теперь намертво выжегся в мыслях. И, видит бог, эта идея внезапно показалась Салиму чертовски заманчивой. Он повернулся на бок, подперев голову рукой, и принялся внимательно разглядывать спящего партнера. Взгляд сам собой скользнул по его шее, очертил линию плеча под одеялом и замер на приоткрытых губах. Сонная покорность Джинна из ночного видения до сих пор будоражила кровь. Салим тихонько хмыкнул, протянул руку и аккуратно, одними кончиками пальцев коснулся теплого плеча Джинна, медленно поглаживая смуглую кожу. Джинн что-то невнятно пробормотал во сне, смешно наморщил нос, но не проснулся, а лишь инстинктивно потянулся навстречу этому прикосновению, устраиваясь поудобнее. Салим убрал руку и откинулся на подушку. Простыня под Салимом была мокрой и пахла только им одним, напоминая о том, что в реальности Джинн никогда не терял голову настолько, чтобы кончить от одних лишь его толчков. Но это почему-то не расстраивало. Салим лежал на боку, прижимаясь щекой к подушке, чувствуя, как подступает к горлу что-то теплое и зыбкое, похожее не на стыд, а на робкую надежду. Звенящая тишина комнаты не давила, а лишь замирала в ожидании, наполняясь шелестом их дыхания. Наконец, он решился. Ведомый этой новой, непривычной потребностью, он собрал в кулак все мужество, набрал полную грудь воздуха и едва слышно шепнул в темноту одними влажными, чуть дрожащими губами: — Ты позволил бы мне? Наяву? Слова растворились в тишине, не встретив сопротивления. Джинн даже не пошевелился, а его глубокое, размеренное дыхание ни на секунду не сбилось со своего сонного ритма. Салим смотрел на его спину — на линию позвоночника, на лопатку, которая чуть заметно поднималась и опускалась — и считал удары своего сердца. Десять. Двадцать. Тридцать. Пауза затянулась мучительно долго, и внутри уже начинало подниматься что-то липкое, похожее на сожаление. Может, зря? Может, не стоило? Он уже открыл рот, чтобы сказать: забудь, но не успел. Теплая, невероятно тяжелая, сухая ладонь Джинна медленно скользнула по простыне, отыскивая чужие пальцы, и легла поверх руки Салима, сиротливо покоившейся между ними. Она не сжала его ладонь, не стала делать ласкающих, успокаивающих движений — она просто осталась лежать сверху, даруя осязаемое физическое присутствие и становясь единственным возможным, сокрушительным ответом. Этот жест говорил яснее любых слов: Я слышу тебя. Я готов отдать тебе этот контроль. Прикосновение обожгло Салима сильнее, чем весь его ночной сон. Он мгновенно замер, перестав дышать, а его сердце заколотилось в груди так неистово и громко, что Джинн наверняка должен был почувствовать эту сумасшедшую, сугубо человеческую вибрацию собственной спиной. Салим улыбнулся, глядя на него. Остатки сомнений испарились, уступив место чистому, азартному любопытству. Наяву или нет, но теперь, когда Джинн проснется, их привычное утро определенно пойдет по совершенно новому, очень интересному сценарию.