Unextinguished

По мотивам постов Мусы Крэйиша

Омид узнал об этом не от продюсеров. Он прочитал новость в три часа ночи, когда мобильный телефон завибрировал на тумбочке с его стороны кровати. Муса всегда спал у окна, потому что любил смотреть на небо перед сном, ночью и после пробуждения, и Омид давно перестал спорить с этой странностью, как и со многими другими привычками партнера. Омид поднялся на постели и долго смотрел на спящего рядом Мусу, на его широкое плечо и на то, как ровно и спокойно поднималось и опускалось одеяло. Муса спал так безмятежно, словно не он только что опубликовал это заявление в сети, пока Омид дремал в полуметре от него.

***

Постов было пять. Первый — короткий, словно резкий удар под дых. Омид перечитал эти строки дважды, и только со второго раза по-настоящему вдумался в слово честь. Муса всегда так делал — прятал самую острую боль за самыми красивыми и благородными словами. Щурясь от яркого света экрана, он открыл уведомление из Твиттера от аккаунта Мусы: Теперь я могу официально подтвердить: в третьем сезоне «Американских богов» меня не будет. Для меня было огромной честью сыграть Джинна и пропустить через себя весь его внутренний огонь. Я буду всем сердцем скучать по нашей экранной семье. Омид крепче сжал в руке телефон и продолжил читать.

***

Второй пост был посвящен Брайану Фуллеру и Майклу Грину. Омид читал его медленно, чувствуя, как в горле зарождается тяжелый ком. Этот персонаж родился благодаря блестящему воображению Брайана Фуллера и Майкла Грина. Именно они зажгли этот огонь. Нил Гейман создал прекрасный мир, но Брайан и Майкл подарили Джинну и Салиму пространство, в котором можно было жить, любить и расти. Я бесконечно благодарен им за то, что они разглядели меня в этой роли. Омид отложил мобильник в сторону и уставился в темный потолок, мысленно повторяя эту фразу: пространство, чтобы жить, любить и расти. Он отчетливо помнил, как они с Мусой впервые вместе читали сценарий. Тогда они сидели прямо на полу в гостиничном номере в Торонто, потому что единственный стол был завален коробками с едой, а диван казался слишком официальным для такого интимного разговора. Муса читал вслух, но, дойдя до определенных сцен, вдруг замолчал. И это не было смущением — скорее каким-то тихим, благоговейным изумлением. — Они позволили нам, — сказал Муса тогда, повернув к нему голову. — Понимаешь? Дали нам разрешение. Омид в тот вечер не совсем понял, что партнер имел в виду. Теперь, глядя в темноту комнаты, он осознавал это отчетливо. Он снова опустил глаза в экран.

***

Третий пост был посвящен ЛГБТК+ сообществу, и именно его Омид читал дольше всего. Любовь, которую я получил от ЛГБТК+ сообщества, открывшего свои объятия Джинну и Салиму, навсегда изменила мою жизнь. Этот феномен позволил фанатам по всему миру почувствовать, что их наконец-то заметили и приняли. Я получал письма от людей, которые благодаря нашей репрезентации нашли в себе силы открыться своим близким и рассказать правду. За окном Лос-Анджелес размеренно гудел ночной жизнью. Муса спал. Омид сидел в темноте и думал обо всех этих незнакомых людях, рассыпанных по разным уголкам планеты. Они смотрели на него и Мусу через экраны телевизоров и видели в их героях нечто такое, что помогло им двигаться дальше и жить без страха. Это было странное, парадоксальное чувство — одновременно тяжелое и легкое. Словно ты совершил в жизни нечто по-настоящему великое, даже не осознавая этого в процессе работы. Ты просто играл. Просто проживал чужую судьбу и находился рядом с этим удивительным человеком, который сейчас мирно спал у окна, улавливая дыхание ночного неба даже во сне.

***

Четвертый пост Омид перечитывал трижды, вглядываясь в каждую букву. Моему дорогому Омиду Абтахи… твоя дружба, твой талант и твоя любовь стали для меня величайшим подарком на этом пути. Пожалуйста, продолжайте поддерживать Омида и Салима в этом шоу… их репрезентация жизненно важна. Омид оторвал взгляд от экрана и снова посмотрел на Мусу. Тот спал на боку, повернувшись лицом к стеклу. Одинокий уличный фонарь пробивался сквозь занавески и рисовал на его смуглой щеке тонкую полосу бледного света. Омид думал о том, что Муса опубликовал эти признания в Твиттере для всего мира, посреди глубокой ночи, но при этом даже не пошевелился, чтобы не разбудить его. Он не повернулся, не обнял его и не решился произнести этих слов вслух. Вместо этого он доверил их интернету, словно открыться миллионам незнакомцев было намного проще, чем одному человеку рядом. Это было так невыносимо, так узнаваемо похоже на Мусу, что Омид почувствовал, как к горлу подкатывает странный, болезненный смех. Но он так и не засмеялся.

***

Пятый пост был совсем коротким, но в нем звучало настоящее прощание. Джинн все еще здесь. Он живет в том огне, который горит внутри каждого из вас. Спасибо за эту прекрасную, невероятную любовь. Я бесконечно горжусь тем, что был частью этого мира. Омид наконец отложил телефон на тумбочку. Он медленно лег обратно на подушку и какое-то время просто уставился в темный потолок, позволяя словам Мусы окончательно осесть внутри. Сон больше не шел. Омид лежал неподвижно, пока предрассветный Лос-Анджелес за окном медленно менял цвет от глухого черного к грязно-синему, а затем к бледному, пепельному золоту. Муса во сне пару раз тяжело вздохнул и перевернулся, утянув за собой часть одеяла, но Омид даже не пошевелился. В груди ворочалось странное, пустое бессилие. Его Салима оставили в шоу, а Джинна стерли. Перечеркнули одним решением студии. Сериал продолжится, сценаристы напишут новые строчки, но в павильонах больше не будет этого шебутного, умного и невозможно веселого человека, легко заполняющего собой все свободное пространство. Омид повернулся на бок — лицом к окну, ближе к Мусе — и принялся вглядываться в его силуэт в полумраке комнаты. Он молча изучал знакомую линию плеча, ловил едва заметное движение одеяла и слушал то, как ровно и спокойно тот дышит. Он в огне, который горит внутри каждого из вас. — Дурак, — почти беззвучно прошептал Омид в темноту, вкладывая в это единственное слово всю скопившуюся внутри нежность и щемящую грусть. Муса так и не проснулся.

***

Утром Муса варил кофе, изо всех сил стараясь делать вид, будто все в порядке. Это у него никогда толком не получалось — он неизменно выдавал себя тем, что начинал двигаться чуть быстрее обычного. Муса шумно переставлял чашки, слишком резко крутил ручку плиты и то и дело поправлял полотенце на плече, точно надеялся, что если занять руки привычным делом, то получится унять и навязчивые мысли в голове. Кухня уже успела пропахнуть горьким, пережженным зерном. Омид сел за стол, положил руки на прохладное дерево и молча наблюдал за каждым его движением. — Я все читал, — наконец произнес он. Голос после бессонной ночи звучал глухо. Муса на секунду замер у плиты, спина его напряглась, но он не обернулся, продолжая возиться у плиты. — Все пять постов? — Все пять. Повисла короткая, натянутая пауза, в которой был слышен только тихий свист закипающей воды. Муса выключил огонь, подождал несколько секунд и аккуратно поставил чашку на стол перед Омидом. Слишком аккуратно, будто боялся расплескать хоть каплю или выдать дрожь в пальцах. — Я хотел сначала сообщить тебе, сказать тебе— сдержанно признался он, глядя куда-то в сторону кухонного фартука. — Но ты спал. И я подумал… не знаю. Я просто открыл приложение и начал писать. — В четыре часа утра. — В четыре утра. Омид продолжал смотреть на его широкую, чуть ссутуленную спину. Муса казался сейчас слишком большим для этой светлой кухни. — Ты написал про Фуллера и Грина, — продолжил Омид, ведя пальцем по краю теплой керамики. — Про то, что они подарили нам пространство. Муса наконец обернулся и, облокотившись на столешницу, заглянул Омиду в глаза. На его лице появилось то самое выражение, которое Омид научился безошибочно читать за три года совместной работы: защитное, но в то же время уязвимое, открытое, похожее на приоткрытую дверь, которую хозяин никак не решится запереть или распахнуть настежь. — Они правда дали его нам, — тихо, но твердо ответил Муса, и в его голосе прорезалась прежняя, знакомая страсть. — Брайан и Майкл — они ведь увидели нас. Именно нас двоих. Нил придумал этот огромный мир, но они пришли и сказали: вот здесь, внутри этого пространства, вы можете быть настоящими. Я буду навсегда им за это благодарен. — Я часто вспоминаю Торонто, — сказал Омид. — Тот гостиничный номер. Ты тогда читал сценарий вслух и вдруг замолчал на самой середине. Муса пристально смотрел на него, не перебивая. Его пальцы крепко сжали край деревянной столешницы. — Помню. — И ты сказал, что они дали нам разрешение. — Да. — Я в тот вечер ничего не понял, — признался Омид, поднимая на него глаза. — А теперь понимаю. Муса ничего не ответил. Он просто взял свою чашку, подошел ближе и сел напротив. Они какое-то время молчали, но не натянуто и неловко, а так, как молчат близкие люди, которым совсем не нужно искусственно заполнять тишину. — Мне много писали ночью, — наконец нарушил молчание Муса, легонько покачивая кофе в чашке. — Пока я сидел без сна и, как последний мазохист, перечитывал комментарии. — И что там? — Омид подался вперед. — Один парень признался, что впервые в жизни решился пойти на свидание с мужчиной. Написал, что посмотрел нашу сцену и внезапно понял: так можно. — Муса опустил взгляд, пристально изучая темную поверхность кофе. — А одна девушка рассказала, что показала тот эпизод своей маме. И мама после просмотра просто обняла ее. Крепко обняла и не произнесла больше ни слова. Омид молчал, впитывая его слова и пытаясь представить лица всех этих людей. — Люди по всему миру почувствовали, что их наконец-то заметили и приняли, — глухо проговорил Муса, и его плечи немного расслабились. — Из-за нас с тобой. Из-за того, что мы просто… были там и честно делали свое дело. — Не просто делали дело, Муса. Муса поднял на него глаза, полные затаенной, глубокой грусти. В его глазах, подернутых усталостью, Омид видел отчаянное желание защититься и невозможность это сделать. — Нет, — вполголоса согласился он. — Не просто. За окном Лос-Анджелес вовсю занимался своим привычным, суетливым утром. В комнату пробивалось яркое калифорнийское солнце, подсвечивая пылинки в воздухе, во дворе лениво покачивалась высокая пальма, а где-то внизу, на улице, кто-то шумно заводил машину. Жизнь продолжалась, совершенно равнодушная к чужим контрактам. — Ты написал, что я — величайший подарок на этом пути, — напомнил Омид. Муса не отвел взгляда, продолжая смотреть прямо на него. — Написал. — В Твиттере. — В Твиттере. — Для всего мира. — Для всего мира, Омид. — Но при этом ты не разбудил меня. Муса ненадолго замялся, переводя взгляд с Омида на окно и обратно. Его пальцы сильнее сжали остывающую чашку, словно он пытался согреться. В уголке его губ промелькнуло нечто едва уловимое — еще не улыбка, но уже очень близко к ней. — Ты слишком хорошо спал, — глухо ответил он, прячась за этой очевидной, глупой отговоркой. — Муса. — Что? Омид поднялся со своего места, не торопясь обошел обеденный стол и остановился прямо перед ним. Теперь он смотрел на Мусу сверху вниз. Тот сидел спокойно, но в его позе угадывалась легкая настороженность человека, замершего в ожидании удара. Он чувствовал, что Омид начнет его утешать, а этого Муса сейчас вынести не мог. Омид протянул руки и бережно взял его лицо в ладони, чувствуя жесткую утреннюю щетину и тепло чужой кожи. Муса слегка вздрогнул от этого прикосновения, но не отстранился. — Ты не понял, — тихо, но чертовски твердо заявил Омид, заставляя Мусу смотреть только на него. — Мне плевать на посты. Когда тебе станет так же паршиво и одиноко, как сегодня в четыре утра, — не пиши это в пустоту интернета. Просто разбуди меня. Поговори со мной, слышишь? Муса замер. Его кадык дернулся. Он прикрыл глаза и тяжело, с огромным, почти детским облегчением выдохнул прямо в пальцы Омида. — Хорошо, — пообещал он. Потом они снова сидели за столом, пока кофе в чашках медленно остывал, покрываясь тонкой пленкой. Муса задумчиво смотрел в окно с тем особым выражением лица, которое Омид так и не научился описывать словами, но всегда безошибочно узнавал, — смесью светлой печали и упрямства. — Джинн все еще здесь, — заметил Омид. Муса повернулся к нему, удивленно приподняв бровь. — Ты все-таки запомнил пятый пост. — Я запомнил все пять. — И что ты думаешь? Омид спокойно пожал плечами и сделал первый глоток горького напитка. — Думаю, что это чистая правда, — просто ответил он. — Он действительно живет в том огне, который сейчас горит во всех этих людях. Ты сам его зажег. Брайан и Майкл помогли ему разгореться, а Нил подарил для этого целый мир. Но главное — люди унесли этот огонь с собой. И это точно не закончится лишь из-за того, что тебя не будет в третьем сезоне. Муса долго и пристально смотрел на него, словно заново осмысляя собственные ночные слова, сказанные теперь чужим голосом. Напряжение окончательно покинуло его лицо. — Ты должен был сказать мне все это еще в четыре утра, — обронил он. — Но ты ведь не разбудил меня. — Я исправлюсь. — Я знаю. Огонь невозможно потушить, просто вычеркнув актера из контракта и убрав его персонажа из сериала. Настоящий огонь гаснет только тогда, когда люди полностью перестают любить. А этого так и не случилось.