Летний аромат нашей любви ☀️

      Наступило самое долгожданное и любимое время года – лето. Лето, когда короткие ночи становятся тёплыми и бессонными. Когда жизнь расцветает, наполняясь яркими красками и новыми впечатлениями. Когда от жары спасают холодные напитки, поедание вкусных ягод и фруктов. Лето, когда можно быть в минимум одежде, наслаждаясь ласками солнечных лучей на своем полуобнажённом теле.       В этом году Южнокорейское лето, как и во многих частях мира, выдалось особенно жарким. Уже с первых дней июня солнце палило так, что асфальт на улицах плавился, а воздух дрожал от жары. Даже в тени деревьев не было спасения: казалось, что всё вокруг пропитано горячим, сухим воздухом. Днём выходить на улицу было почти невозможно. Люди старались не покидать дома без крайней необходимости, а те, кто работал на открытом воздухе, обливались по́том и мечтали о прохладном душе. Вечерами город не остывал — нагретые за день стены домов и дороги долго отдавали тепло, и даже ночью температура не опускалась ниже +25 градусов.       Вместе с долгожданным летом, наступил и долгожданный отпуск для парней Stray Kids. Все ребята уже заранее спланировали и знали, где, как и с кем будут проводить свои яркие, солнечные дни.       — Чан-хён, может мы зря отказались поехать в деревню вместе с Феликсом и Чонином? — спрашивал Хёнджин Чана.       — Ничего не зря, Джинни. Я думаю им не помешало бы отдохнуть от нас. Да и учитывая, что эти двое совсем недавно стали встречаться, им просто необходимо побыть наедине, сделать много всего необычного друг с другом. Да и вообще, в такой сладкий для них период, им нужно как можно больше проводить времени вместе. Ни тебе ли не знать этого?       — Но Чанни, Феликс звал нас. Значит он хотел, чтобы мы были все вместе, — говорил Хёнджин, слегка надувая губы.       — Джинни, ты не думал, что Феликс приглашал нас из вежливости? — спросил Чан, внимательно смотря на Хёнджина, помолчав, продолжил, — Но если ты так желаешь провести время вместе с ними, давай через недельку махнём к ним. Как ты на это смотришь? Сначала отдохнём как и планировали на море, а потом в деревне. Устроим кемпинг. Что может быть лучше отдыха на открытом вечернем воздухе, с песнями под гитару и засыпанием в палатке в обнимку с любимым, м?       — Согласен, — ответил Хёнджин с радостью в глазах.       От мысли, которая неожиданно пришла в голову, Чан встрепенулся.       — Так подожди. Джинни, может ты просто не хочешь провести отпуск со мной?       — Чан-хён, ты с ума сошёл? — воскликнул Хёнджин, — Как я могу не хотеть этого? Я столько времени ждал отпуска, чтобы побыть с тобой вдвоём, подальше от посторонних глаз, а ты говоришь такое! Как тебе это вообще могло придти в голову? Ещё раз подобное скажешь, я всю твою огромную задницу сначала отшлёпаю, а затем покусаю, — продолжал говорить с возмущением Хёнджин, хлопая Чана по его аппетитной заднице.       — Просто ты так рвёшься к Феликсу и Чонину, что подумал, что ты хочешь провести время с ними, а не со мной.       — Чан-хён, я не рвусь. Просто обижать парней не хочется.       — Хёнджин, они уже и думать про нас забыли. Поверь мне, им есть чем заняться. Мы будем только мешать. Вспомни какими мы были в первые дни отношений, — задумываясь, с озорной улыбкой сказал Чан.       — Ох... Чанни. Я до сих пор не могу смотреть равнодушно на те места, где мы занимались сексом. Надо обязательно всё повторить, — говорил Хёнджин с шаловливым огоньком в глазах, — Ну хорошо. Ты меня уговорил. Пусть парни отрываются, — продолжил Хёнджин, нежно целуя в щёку Чана.       На следующий день, собрав всё необходимое, парни благопалучно добрались до нужного места – до долгожданного моря.       Погода не менялась. Жара ниспадала ни на градус. Летний зной окутывал побережье, словно мягкое, но настойчивое одеяло. Солнце щедро поливало золотом песок, заставляя его искриться под ногами, раскалив его донельзя. Волны лениво накатывали на берег, оставляя после себя влажный след и прохладную пену. А Хван Хёнджин и Бан Чан, забыв обо всём на свете, наконец-то наслаждались этим моментом.       Хёнджин, с копной тёмных волос, слегка растрёпанных морским бризом, весь липкий от пота и от солёных брызг, вертел в руках камеру, сосредоточенно выискивая идеальный ракурс. Его глаза, обычно полные озорства, сейчас светились нежностью, когда он смотрел на Чана. Чан, своей широкой улыбкой и лучистыми глазами, позировал с непринуждённой грацией, то подбрасывая в воздух горсть песка, то изображая морского царя, опираясь на всё, что ему попадалось. Хёнджин, поймав очередной удачный ракурс Чана в объектив, который пытался сдуть короткую прядь волос со лба, кричал смеясь, щёлкая затвором камеры:       — Ещё немного, Чан-хён! Повернись чуть левее. Да, вот так! И улыбнись, как будто ты только что выиграл в лотерею!       Чан послушно выполнял указания, его смех смешивался с шумом прибоя. Он любил эти моменты, когда они могли просто быть собой, вдали от суеты и камер.       — Ты так увлечён, Хёнджин-а, — промурлыкал Чан, подходя ближе и обнимая его со спины. Его руки легли на талию Хёнджина, щекой прижимаясь к его плечу. — Ты уверен, что ты это не сам себя фотографируешь?       Хёнджин отложил камеру и повернулся в объятиях Чана. Его взгляд скользнул по лицу любимого, задержавшись на его губах.       — Я фотографирую то, что мне дорого, — тихо ответил он, его голос стал чуть хриплым. — А ты – самое дорогое, что у меня есть.       Чан улыбнулся, его глаза заблестели. Он наклонился и нежно поцеловал Хёнджина, медленно, с наслаждением. Поцелуй был долгим, наполненным особенными глубокими ласками. Солнце припекало их кожу, но им было жарко не только от него.       Когда они отстранились друг от друга, воздух между ними казался наэлектризованным. Хёнджин снова взял камеру, но на этот раз его взгляд был другим.       — Скучно, — сказал Хёнджин проводя медленно языком по губам. Затем в нём прочиталось что-то новое, более смелое, и с лукавой искрой, блеснувшей в его глазах, он продолжил. — Знаешь, Чан-хён, я думаю, нам стоит сделать кое-что другое. Что-то… более настоящее. Что-то более необычное и серьёзное. Я бы сказал, что-то такое... Ммм... очень взрослое.       Чан вопросительно поднял бровь.       — Что ты имеешь в виду?       Хёнджин посмотрел ему прямо в глаза.       — Фотографии где мы… без всего – голые. Где мы просто мы. Наедине с природой. Наедине друг с другом. Давай просто снимем всё, всю одежду. На память.       Чан покраснел ярче заката. Идея была неожиданной, и он почувствовал лёгкое смущение.       — Ты с ума сошёл? Вдруг кто-то увидит!       — Брось, Чанни. Мы ведь здесь совсем одни, — настаивал Хёнджин, его пальцы нежно гладили руку Чана. — Никто не увидит. Это будет только для нас. Наша маленькая тайна. Наша история. Представь, как это будет красиво. Наша кожа, сливающаяся с песком и морем. Наша свобода. Наш летний рай.       Он говорил так убедительно, с такой искренностью, что Чан не мог устоять и после десяти минут уговоров, смеха и щекотки его сопротивление начало таять.       — Хорошо. Давай попробуем, но только быстро, — прошептал он чуть дрожащим голосом, глотая комок в горле.       Он видел в глазах Хёнджина не просто желание, а глубокую потребность в близости и тоже чувствовал это. Чувствовал, как жаркое солнце пробуждает в нём не только телесную жажду, но и желание быть полностью открытым перед любимым человеком.       Сердце Хёнджина забилось быстрее. Он улыбнулся, его улыбка была полна ожидания. Ожидания сексуальных фото обнажённого, прекрасного Чана на красивом морском пейзаже.       Они отошли подальше от берега туда, где высокие дюны создавали уединённое пространство. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в нежные оттенки розового и оранжевого. Чан, не теряя времени, сорвал майку через голову одним небрежным движением.       Солнечные лучи, пробивались словно золотой пылью на рельеф его спины. Каждая мышца, от трапеций, напряжённых как тугие канаты, до глубокой борозды позвоночника, ведущей вниз, была высечена упорными тренировками. Широчайшие плечи, словно мощные крылья, плавно сужались к пояснице, где кожа, влажная от брызгов морской воды, блестела над упругими мышцами-разгибателями. Его спина была картой сверхчеловеческих усилий, живой скульптурой из плоти и силы.       А ниже… ниже поясница уступала место совершенно иной геометрии. Ягодицы, закованные в серые шорты, были не просто накачаны — они были сплочённо совершенны. Лёгкая ткань обтягивала каждую округлость, подчёркивая их выпуклую, почти дерзкую форму. С каждым простым движением, когда он наклонялся, мускулы играли под тканью — твёрдые, собранные, готовые к взрывной силе. Тень, падающая от его торса, делала изгиб в месте перехода спины к этой дразнящей крепости особенно глубоким и соблазнительным.       Не торопясь Чан повернулся.       Глаза Хёнджина округлились, будто он видел всё это впервые.       «Чёрт... эти мышцы», — пронеслось в голове у Хёнджина, пока его взгляд скользил по рельефному прессу, напоминавшему плитку шоколада, которую так и хотелось быстрее съесть.       Медленно стекающая капелька пота на ключице, сверкнула от солнечного света и Хёнджин при виде такого Чана, готов уже был безжалостно растаять словно мороженое и стекать во все доступные и недоступные места старшего.       Затем Чан аккуратно и дразня, взялся за резинку шорт. Хёнджин замер, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Слипшееся шорты с кожей, не спеша сползли вниз, открывая загорелые бёдра, а затем… появился он.       «О Боже, он без трусов» — чуть ли не вырвалось у Хёнджина в слух.       Член Чана, еще не проснувшийся окончательно, лежал тяжёлой, тёплой дугой. Красивый, большой, толстый, с выпирающими венами и такой аккуратный, с тонкой, розоватой и нежной кожицей, как внутренняя часть губы. Он слегка качнулся при движении, обещая дальше ещё более внушительные размеры.       — Ч-Чан-хён, — говорил Хёнджин, сглатывая, — Ты же ведь знаешь как я люблю твой член, верно?       — А не мог бы ты мне напомнить, Джинни? А то я уже забыл.       Чан сделал шаг вперёд, и его член, откликнувшись на внимание, заметно налился, становясь плотнее и влажнее. Теперь он стал ещё больше и аппетитнее.       Почувствовав в трусах возбуждение и боль ноющего члена, Хёнджину хотелось, немедля ни секунды, сорваться и наброситься на Чана, но ему нужно было непременно выдержать до окончания съёмки, и он держался. Держался из последних сил – терпел.       Первые кадры, первые щелчки затвора были неловкими и нервными, но скоро их смех растворил неловкость. Они дурачились, позируя с преувеличенной серьёзностью, их обнажённая кожа покрывалась мурашками не от прохлады, а от пожирающих друг друга взглядов. Но под жарким солнцем и пьянящим воздухом свободы стыд испарился.       Хёнджин приблизился, его дыхание стало горячим на шее Чана.       — Слишком горячо, чтобы остановиться. Чан-хён, я больше не могу, — пробормотал он, и его язык грубо провёл по мочке уха Чана.       Поцелуй был захватом — солёным, влажным. Языки сплетались в отчаянном танце, вкус моря смешивался на губах. Руки Хёнджина скользнули вниз, сжимая упругие ягодицы Чана, заставляя его стонать прямо в открытый рот.       — Чанни, я хочу тебя на вкус, — выдохнул Хёнджин, опускаясь на колени на горячий песок. Его губы спустились ниже, вдоль трепещущего живота.       Он взял его в рот медленно, с наслаждением, как дегустатор, издав победное «М-м-м!», словно распробовав редкий и самый вкусный десерт.       Чан вскрикнул, вцепившись пальцами в его мокрые волосы и откинув голову назад, сдавленно выругался. Хёнджин то слишком глубоко заглатывал, давясь и хлюпая, то отвлекался, чтобы облизать солоноватые капельки на кончике, причмокивая с одобрением гурмана.       — Чёрт, — выдохнул Чан, наблюдая, как его любимый мальчик сосредоточено и с диким наслаждением сосёт его член.       Хёнджин оторвался на секунду, его губы блестели от слюны смешанной с предэкулятом, глаза сияли озорством.       — Чан-хён, тебе нравится?       — Настолько сильно нравится, что мне не терпится вогнать в тебя свой член полностью.       — И ты уже не боишься, что кто-то нас увидит?       — Пусть смотрят и завидуют.       Хёнджин, не говоря больше ни слова, отложил камеру вместе со штативом на полотенце. После стянул с себя мокрую майку, следом шорты с боксёрами, швыряя их куда-то далеко в сторону, наконец-то почувствовав облегчение. Казалось, что именно сейчас сбросить их было как сбросить оковы.       Безупречное, стройное тело Хёнджина, освещённое палящим солнцем, казалось высеченным из мрамора и золота. Его член был полностью возбуждённым и требовал немедленного внимания.       — Только ты, я и море, — шептал он, и этот шёпот был для Чана таким возбуждающим, что тот не выдержав, набросился на Хёнджина с жаркими поцелуями.       Пока пухлые, аппетитные губы Чана, жадно изучали рот Хёнджина, пальцы смазанные его слюной и слюной младшего, скользили по внутренней стороне бедра, рисуя влажные круги, избегая самого главного.       Хёнджин стонал, нетерпеливо выгибая спину.       — Ч... Чанни, — вырвалось из губ, но слова растворились в резком вдохе, когда большой палец Чана наконец прижимался к напряжённому колечку мышц, не входя, а лишь надавливая, заставляя каждый нерв дрожать от предвкушения.       — Тебе так сильно этого хочется, Джинни?       Но Хёнджин в ответ лишь ангельски мурчал – соглашаясь.       Чан, наблюдал, как мышцы сами собой поддавались первому осторожному проникновению. Он вводил только кончик, позволяя телу Хёнджина медленно, с жадным сопротивлением, принять его. Палец исчез до первой фаланги, и оба замерли — слыша лишь своё прерывистое дыхание. Затем, Чан с точностью двинул пальцем – растягивая, разминая тугую горячую плоть изнутри. После второй палец присоединился к первому, и Хёнджин закричал — не от боли, а от шока, когда они раздвигались, открывая его ещё глубже.       Каждое движение, каждое прокручивание пальцами внутри, посылало по его животу электрические разряды. Чан находил то самое место, и тело Хёнджина билось в мелкой судороге, а его ноги подкашивались.       — Нашёл твою слабость, — Чан прижал подушечками пальцев чувствительное место и мир для Хёнджина сузился до этой точки безумия. Его собственное предательское бедро подрагивало, двигаясь навстречу пальцам, которые уже не готовили его, а владели им.       Слюна смешивалась с по́том, и когда Чан добавил третий палец, звук становился пошло-мокрым, откровенным. Хёнджин почувствовал как его тело – упрямое и тесное, наконец начало открываться, становится податливым, пустым и жаждущим заполнения огромным членом Чана.       Губы Чана коснулись влажной кожи у его уха.       — Твоя попка готова принять меня целиком? — его дыхание обожгло, а пальцы внутри Хёнджина медленно раздвинулись вновь, демонстрируя податливую, разомкнутую глубину. Хёнджин мог только кивнуть, захлёбываясь собственной слюной, хватаясь беспомощно пальцами за плечи Чана.       Внезапно пальцы ушли. Холодная пустота была хуже любой боли. Хёнджин издал жалобный звук, инстинктивно потянувшись назад, но Чан безжалостно прижал его.       — Тише, Джинни. Жди!       Хёнджин зажмурился, а после слегка приподняв голову, стал внимательно наблюдать за тем, как Чан сплёвывает большое количество слюни, распределяя её по всему члену от головки до самых яиц. Затем, через какие-то доли секунды, Хёнджин почувствовал, как обжигающий кончик – тёплый и тупой, упёрся в расслабленное, трепещущее кольцо мышц.       Чан не спешил. Он водил им туда-сюда, смазывая – дразня, заставляя каждую клетку Хёнджина молить о проникновении.       — Пожалуйста, Чанни. Войди в меня, — вырвалось у Хёнджина хриплым шёпотом. Он уже не мог ждать, ему было необходимо, чтобы старший скорее наполнил его.       — Пожалуйста? Джинни, любимый. Я не понимаю чего ты так просишь, — говорил Чан будто издеваясь, спокойным и низким голосом.       — Чан… пожалуйста, войди. Я, больше не могу. Я так сильно тебя хочу, — с жалобными стонами просил Хёнджин.       И награда не заставила себя долго ждать. Чан вошёл, но не полностью — лишь на треть, позволив телу Хёнджина привыкнуть к его размеру, сжимаясь вокруг него горячей хваткой. Потом — новый толчок, глубже, заполняя его так, как не заполнял его прежде.       Дальше было яростное сплетение двух тел на полотенце. Чан входил в Хёнджина с одним долгим, жгучим толчком, заставляя того выгибаться. Ритм задавал приливы — то неторопливо и глубоко, то бешено и жадно. Хёнджин прикусывал его плечо, заглушая стон, а их пот смешивался с морской солью.       — Скажи, что ты мой, — выдыхал Хёнджин в такт каждому жёсткому движению Чана.       — Твой, Джинни, твой, чёрт возьми, твой! — рычал Чан, когда следующим толчком входил в Хёнджина, вгоняя песок в его лопатки.       Мир сузился и распался на два ощущения: от белого шума прибоя, хриплого дыхания над ухом и этого нестерпимого, сладкого трения, от которого сводило живот, до невыносимой полноты внутри и жара на горячем песке.       — Джинни... — шипел Чан продолжая входить в младшего, не останавливаясь, — Ты так хорошо меня принимаешь. Всего. Полностью. Чёрт, ах... Твоя попка будто специально создана только для моего члена. Блядь... Да!       — Ч-Чан... ах... Да... Вот так!Хён... — пытался что-то сказать Хёнджин сквозь стон.       — Да, мой малыш...       — Ты правильно подметил – моя попка действительно создана только для твоего члена, по-другому быть не может. Я принадлежу только тебе целиком и полностью. Ах... Хён, хён, хён, — кричал всё громче и громче Хёнджин с каждым вбивающимся в него толчком.       Затем Чан остановился. Он не двигался. Просто позволял Хёнджину гореть от этой неподвижной полноты. Каждая мышца внутри судорожно сжималась вокруг него, пытаясь адаптироваться к огромному вторжению, но только усиливая трение, разжигался пожар похуже любого движения.       Дальше Чан отодвинул бёдра, почти выйдя, оставив лишь кончик. Хёнджин застонал, его тело потянулось назад, жаждущее вновь заполнить пустоту. Но Чан вновь вошёл — резко, точно, до самого основания. Удар выбил воздух из лёгких младшего. Хёнджин вскрикнул. Звёзды поплыли перед глазами.       Ритм установился безжалостный и чёткий. Каждый толчок вбивал Хёнджина в горячий, золотой песок, каждый вход члена в него, заставлял его цепляться изнутри. Руки Чана сжимали его бёдра так сильно – собственнически, что завтра точно останутся синяки. А пальцы Хёнджина, бессильно цеплялись за ткань полотенца, пытаясь найти опору.       Внезапно Хёнджин повернул голову в сторону и замер. Его закатывающее от наслаждения глаза, тёмные и всегда весёлые, вдруг наполнились ещё большим азартом и возбуждением.       — Эй, Чанни...ах... А камера-то всё ещё снимает, — Он слегка, насколько ему хватило сил, мотнул головой в сторону штатива, где красный огонёк действительно предательски мигал.       — Блядь, что?! — с округлёнными глазами прорычал Чан, пытаясь полностью выйти из младшего, но Хёнджин легко притянул и прижал его обратно.       — Нет, нет, нет Чан-хён, не останавливайся. Прошу тебя, расслабься. Это же искусство, — протягивал он, уже сам насаживаясь на Чана, — Назовём… “Наш летний рай в золотых тонах с переизбытком адреналина”.       Чан фыркнул сквозь стоны, сдаваясь под напором смеха и нарастающего удовольствия.       — Джинни, ты псих. Фотограф из тебя… ужасный…       — Зато какой режиссёр! — сквозь стоны проговаривал Хёнджин, впиваясь короткими ногтями в спину Чана, оставляя красные дорожки – отметины на загорелой коже старшего.       Песок лез всюду — это было раздражающе, но дико и невероятно горячо.       Чан наклонился, чтобы поймать губы Хёнджина в поцелуе – солёный и требовательный. Свободной рукой вводя по слегка рельефному телу, с игривым рычанием рисуя по животу подушечками пальцев что-то похожее на сердечки, и нежно спускаясь ниже… к члену младшего, который долгое время оставался без внимания. Хёнджин вздрогнул всем телом.       — Х-хён, — еле слышно промолвил младший. Волна удовольствия ещё больше накрыла его с головой, вырывая глухое, сдавленное, — Д-да... только не вздумай останавливаться.       — Смотри на меня, — прошептал Чан обхватывая основание члена Хёнджина своей ладонью. Его движения начались медленно, скользящим ритмом, точно прибой омывает берег. Но вскоре темп сменился на яростный, его кулак сжимал член младшего с властной жадностью, большой палец натирал чувствительную головку, смазанной выступавшей каплями влагой самого Хёнджина.       Хёнджин, почувствовав приближение своего пика, выгнулся, его ноги затряслись, пальцы впились в горячий песок. Он не мог издать ни звука, лишь хриплый стон разрывал ему горло, пока волны наслаждения накатывали всё выше, горячие и густые, как расплавленный янтарь.       Чан чувствовал, как под его пальцами пульсирует жилка, предвещая кульминацию – дикую, неконтролируемую. И тогда Хёнджина разорвало. Судорога прокатилась по всему его телу, будто ударило током в каждую клетку. Прерывистыми толчками, горячие струи спермы выплеснулись с огромной силой, пачкая его живот, живот Чана и песок. Крик Хёнджина, наконец, сорвался — хриплый, постыдный и бесконечно сладкий. Взгляд затуманился, мир сузился до лица Чана, наблюдающего за ним с тёмным триумфом.       Через некоторое время, продолжая вдалбливаться в Хёнджина, Чан почувствовал приближение своего оргазма.       — Хёндж... Сейчас… Я… — но Чан не в силах был закончить слово. Его стоны и всхлипы разбились на крик, когда оргазм накрыл его с силой цунами. Тело покрылось такой сильной дрожью, что Чан почувствовал её даже на своих зубах. И это было последним спусковым крючком.       Собственное освобождение Чана было не взрывом, а продолжительным, огненным извержением. Он вошёл в Хёнджина, глубоко, до самого предела, до самых яиц и мир вокруг — солнце, песок, крики птиц – слился в одно ослепительное белое пятно чистого, животного экстаза.       — Ты с ума меня сведёшь, — выдохнул Чан, выходя из Хёнджина.       — Кто кого ещё сведёт, — с рваным дыханием отвечал Хёнджин.       От чувства пульсирующей дырочки, из которой вытекало семя Чана, Хёнджин испытывал дикое чувство восторга. Он касался пальцем своего анала, аккуратно собирая капли, а затем поднося ко рту, аппетитно слизывал до последней капли.       — Чанни, это так вкусно, ммм, — игрывым тоном и с озорным огоньком в глазах, глотая говорил Хёнджин, — самое вкусное лакомство, которое я люблю больше всего в своей жизни.       Через минуты они лежали, тяжело дыша, под палящим солнцем, обнажённые и затраханные. Хёнджин первым нарушил тишину, ткнув пальцем в песок рядом с головой Чана.       — Смотри. Крабик. Чан-хён, он подглядывал за нами. Теперь ему придётся с этим жить. Ты представляешь, что он видел?       Чан только застонал, закрыв лицо ладонью, но его грудь всё ещё предательски вздымалась от смеха.       — Чёртов краб! — Чан швырнул в сторону невидимого ракообразного в песок, но Хёнджин уже вскакивал на ноги, весь липкий и весёлый.       — Стой, не двигайся! Кадр гениальный! — он рванулся к камере, оставляя на песке отпечатки босых ступней.       Чан, оглушённый оргазмом и солнцем, лишь беспомощно наблюдал, как тот вертится у штатива, совершенно голый, с осанкой греческого бога и дурацкой ухмылкой.       — Хёнджин, прошу тебя, выключи это! — попытался встать Чан, но его ноги подкосились, напоминая две переваренные спагетти. Он плюхнулся обратно, а Хёнджин уже мчался к воде, держа камеру высоко над головой.       — Нет, Чан-хён. Искусство не ждёт! Нужен контрастный план — моё одинокое, величественное тело на фоне безжалостного океана! — его крик унёс ветер.       Чан видел только загорелую спину, упругие ягодицы и абсолютную, лишённую всякого стыда, радость бытия.       Внезапно из воды метнулась тень. Маленькая, но ярая чайка, возмущённая вторжением в свои владения, с криком атаковала Хёнджина. Тот взвизгнул, пытаясь прикрыть камеру и достоинство одновременно, и поскользнулся на мокром камне. Эффектное падение в воду сопровождалось фонтаном брызг и приглушённым:       — Блядь… холодно!       Чан, забыв про весь песок в самых немыслимых местах, покатился со смеху, колотя ладонью по мокрому песку.       Искусство, как оказалось, не повредилось – камера, как орех в цепкой лапе, была зажата у его груди, когда он вынырнул, отплёвываясь и хрипя.       — Видишь? Даже природа признаёт мою гениальность! — прохрипел он, вылезая, теперь уже покрытый мурашками и водорослями. — Она… аплодирует!       Он подошёл, и с него стекала вода прямо на лежавшего плашмя Чана. Тот зашипел, но было уже поздно – холодные капли упали на горячую кожу. Хёнджин опустился рядом, его бедро коснулось бедра Чана, и он протянул камеру. На маленьком экране, среди брызг и хаоса, застыл сам Чан – с закинутой головой, полуоткрытым ртом и выражением полного, абсолютного саморазрушения. Красиво. Порочно. Совершенно неприлично.       — Это моя лучшая работа, Чанни, — прошептал Хёнджин, и его палец, холодный от воды, медленно провёл по экрану, повторяя изгиб позвоночника Чана. Взгляд, который он бросил теперь, уже не был игривым. В нём загорелась знакомая, ненасытная искра. Воздух снова наэлектризовало, будто перед новой грозой.       — И пожалуй это будет наш лучший отпуск, — добавил Чан, узнавая этот озорной взгляд Хёнджина.