Плач в бамбуковой роще

Целый день после этого я не ела. Я чувствовала вкус крови, сырой плоти во рту и не могла от него избавиться, было противно и мерзко. Я не явилась ни на завтрак, ни на обед, поэтому к вечеру меня навестил Ураумэ и повёл к Сукуне. Я вошла в его покои, воздух показался мне тяжелее обычного. Сукуна сидел в центре. На столе стояли блюда. Рис. Рыба. Суп. Овощи. Всё горячее, свежее, пахнущее так вкусно, что у нормального человека потекли бы слюни. Но я не была нормальной. После вчерашнего я не могла смотреть на еду без тошноты. — Садись, — сказал он. Я села. Руки положила на колени. На палочки даже не смотрела. — Ешь, — кинул он коротко. — Господин... — я подняла глаза. — Я не могу. Он улыбнулся. Не той своей обычной улыбкой — холодной, пустой. А другой. Той, от которой у меня кровь стыла в жилах. Он предвкушал. — Не можешь? — переспросил он, растягивая слова. — Вот как. Он перегнулся через стол, схватил мою левую руку. Я не успела дёрнуться. — Считай, — сказал он и взялся за мизинец. Я закричала раньше, чем услышала хруст. Он ломал палец медленно. С наслаждением. Смотрел на моё лицо, на то, как я кривлюсь от боли, как закусываю губу, как слёзы наворачиваются на глаза. Ему нравилось. Каждый хруст доставлял ему удовольствие — я видела это по его улыбке, по тому, как расширялись его зрачки. Мизинец. Безымянный. Средний. — Красиво кричишь, — сказал он, не отпуская мою руку. — Как раненый зверёк. Мне нравится, рай для ушей. Он сжал мои сломанные пальцы — специально, чтобы я закричала снова. Я закричала. И он засмеялся — тихо, довольно, будто я спела ему любимую песню. — Ты ведь сама сказала, что не можешь есть, — произнёс он, наклоняясь ко мне через стол. — Вот я и помогаю. Раз ты не можешь есть сама — я покормлю тебя. Он отпустил мою руку. Она упала на колени — бесполезная, распухшая, с торчащими под неестественным углом пальцами. Он взял со стола чашку с рисом. Взял палочки и поднёс рис к моему рту. — Открывай, — повторил он. — Или я сломаю тебе пальцы на другой руке. Чтобы ты не могла даже поднести еду ко рту. Я открыла рот. Он положил рис мне на язык. Я прожевала. Проглотила. — Хорошая девочка, — он усмехнулся. Следующую горсть — рыбу. Потом суп — он поднёс чашку к моим губам, и я пила, расплёскивая по подбородку, а он смотрел и улыбался. Он кормил меня долго. Не торопясь. Каждый раз, когда я замедлялась или начинала давиться, он ждал. Не подгонял. Просто смотрел. И улыбался. Когда тарелки опустели, он вытер мои губы тыльной стороной ладони — грубо, царапая кожу. — Тебе понравилось? — спросил он. — Да,— ответила я, не чувствуя вкуса. Он кивнул. — Ураумэ! — позвал он. Ураумэ вошёл. Он уже знал — посмотрел на мою руку, на сломанные пальцы, на лицо, мокрое от слёз, но ни сказал ни слова. — Залечи ей пальцы, — приказал Сукуна. — Чтобы срослись ровно. Если останутся кривыми — вырву и твои, и её. — Слушаюсь, господин. — И запомни, — добавил Сукуна, глядя на меня. — Ещё раз скажешь «не могу есть» — сломаю все пальцы. На обеих руках. И будешь есть с пола, как собака. Я молча кивнула. Ураумэ помог мне встать. В коридоре я выдохнула, всхлипнула, но не заплакала — слёзы кончились там, за столом. В комнате он усадил меня на кровать. Осторожно взял мою руку, осмотрел. Я спросила за что мне это всё, но Ураумэ не ответил. Начал вправлять. Я закусила губу, зажмурилась, но не издала ни звука — боялась, что Сукуна услышит и подумает, что ему мало, и придёт снова. — Терпи, — сказал Ураумэ, заматывая бинты. — Почти готово. Когда он закончил, я открыла глаза. Посмотрела на свою руку — белую, забинтованную, почти не чувствующую боли. — Ураумэ, — спросила я тихо. — Зачем он меня кормил? Мог бы просто... не ломать мне пальцы! — Затем, что ты голодна, — ответил Ураумэ. — А на голодную игрушку жалко смотреть. Господин не любит, когда его вещи портятся. — Он мог бы просто приказать мне. — Ты бы послушалась? Я замолчала. Я бы не послушалась. Или послушалась. А так... так он получил то, что хотел. И боль, и послушание, и удовольствие. — Ураумэ, — сказала я. — Почему ты называешь это милостью? Он сломал мне пальцы. — Потому что он мог сломать тебе шею, — ответил Ураумэ. — Или зажарить в печи. Или отдать на растерзание псам. А он просто сломал три пальца и накормил с рук. Это милость. По меркам господина. Я смотрела на него. — Ты хочешь сказать, мне повезло? — Да, — сказал он ровно. — Тебе повезло. Он встал. — Запомни, — добавил он, глядя на меня сверху вниз. — Никогда не говори господину, что не можешь есть. Никогда не говори, что не можешь встать, не можешь идти, не можешь терпеть. Скажешь — он сломает тебе всё, что можно сломать. И заставит делать это через боль. После Ураумэ ушёл. Я лежала на кровати, смотрела на забинтованную руку. Пальцы ныли. В животе было тепло — от риса, от супа, от его рук, которые кормили меня. Странное чувство. Боль и тепло одновременно. Жестокость и забота. Я не знала, как это называть. И боялась назвать...