Плач в бамбуковой роще

Неделя прошла хорошо. Слишком хорошо. Сукуна не ломал мне пальцы. Не заставлял есть то, от чего меня тошнило. Он звал меня по утрам, сажал рядом, наливал чай. Иногда гладил по голове — тяжелой рукой, от которой у меня перехватывало дыхание. Иногда просто молчал и смотрел на свои владения. А я сидела рядом и не верила. Это пугало меня больше, чем его злость. Я привыкла к боли. Привыкла к страху. Но к тишине — нет. К спокойствию — нет. Внутри меня, там, где раньше жил страх, теперь просыпалось что-то другое. Беспокойство. Ожидание. Чувство, что всё это — затишье перед бурей. И тогда я начала думать о побеге. Не всерьез. Не как раньше — с планом, с надеждой. Просто мыслями возвращалась туда, откуда меня забрали. Я хотела домой. Ураумэ чувствовал это. Он всегда чувствовал. Однажды вечером он зашёл в мою комнату без приглашения. Сел на табурет, сложил руки на груди. — Не смей даже думать об этом, — сказал он тихо. Я подняла на него глаза. — О чём? — О побеге. Я вижу. Твои глаза меняются, когда ты начинаешь надеяться. — Я не... — Не ври мне, — перебил он. — Ты думаешь о деревне. О друзьях. О доме. Забудь. Его нет. А если ты попытаешься сбежать — пожалеешь. Больше, чем в прошлый раз. Господин не прощает дважды. Я молчала. Смотрела на свои руки. — Ураумэ, — сказала я. — А что, если я просто спрошу его? Попрошу отпустить? — Глупость, — он покачал головой. — Он не отпустит. Но может сделать вид, что согласен. Чтобы потом сделать больнее. Не проси и не надейся. Он ушёл. А я осталась надеяться. Потому что не умела иначе. На следующий день Сукуна позвал меня в сад. Мы сидели на веранде чайного домика, смотрели на воду. Он пил саке. Я — чай. Солнце садилось, окрашивая небо в багряный цвет — такой же, как моё кимоно. — О чём думаешь? — спросил он вдруг. Я замерла. Не знала, что ответить. — О доме, — сказала я. Он повернул голову. Посмотрел на меня. — О каком доме? — О деревне, — я опустила глаза. — Где я родилась. О маме, о Хару. — Ты знаешь что с твоими друзьями,— сказал он спокойно. — Знаю, — кивнула я. — Но я хотела бы...хотя бы увидеть Хару. Он молчал долго. Потом сказал: — Хорошо. Я не поверила. Не могла поверить. — Господин? — Ты просишь увидеть его, — он усмехнулся. — Хорошо. Я покажу. Сердце моё пропустило удар. На миг — всего на один короткий, глупый миг — я поверила. Подумала, что он отпустит. Что отвезут меня в деревню. Что я увижу своего друга Хару, маму. Обниму их. Скажу, что я жива. Я поверила. На следующий день он вновь пришёл. Сукуна протянул мне руку. — Идём. Он привёл меня к старой сакуре — той самой, у которой когда-то бил меня головой о ствол. Я не поняла сначала. Только удивилась, зачем мы пришли сюда. А потом я увидела его. Хару. Он стоял у дерева, связанный. Живой. Испуганный. Его глаза расширились, когда он увидел меня. — Ты... ты жива? — прошептал он. — Мы думали... мы искали... Я хотела броситься к нему. Не смогла. Чьи-то руки держали меня за плечи — холодные, сильные. Я обернулась. Ураумэ. Он стоял сзади и держал меня на месте. — Не двигайся, — сказал он тихо. — Хару... — я смотрела на друга. На его лицо — такое родное, такое живое. — Хару, я здесь... Он шагнул ко мне. Один шаг. Сукуна подошёл к нему быстрее. Я не успела закричать. Он разорвал его на моих глазах. Кровь брызнула на траву. Хару не издал ни звука. Только хруст. Мокрый, страшный хруст. Я не закричала. У меня пропал голос. Я стояла, смотрела на то, что осталось от моего лучшего друга, и не могла дышать. Слёзы текли по щекам, но я не чувствовала их. Я чувствовала только руки Ураумэ на своих плечах. Сукуна обернулся. Его руки — все четыре — были в крови. Лицо — спокойное, даже скучающее. Он смотрел на мои слёзы, и в его глазах загоралось удовольствие. — Ты плачешь? — спросил он, наклоняя голову. — О нет... это только начало. Он подошёл ближе. Встал напротив меня. Смотрел сверху вниз. — Ты ведь не знаешь, что я сжёг твою деревню, — сказал он. — И ты осталась одна. Слова падали медленно, тяжело. Он смаковал каждое из них. Наслаждался тем, как моё лицо меняется. Как слёзы текут быстрее. Как внутри меня рушится что-то последнее, что ещё держалось. — Все сгорели, — продолжил он. — Твоя мама. Твоя Мия. Кендзи, который лечил птиц. Старая сакура, где вы сидели. Всё. Нет больше деревни. Нет дома. Нет никого, кроме тебя. – Я ненавижу тебя! Ураумэ держал меня. Если бы не он — я бы набросилась на Сукуну, но ноги не слушались. Земля уходила из-под ног. Сукуна подошёл совсем близко. Протянул руку — испачканную кровью Хару — и вытер слёзы с моих щёк. — Ты ведь знаешь, что твои слёзы лишь приносят мне удовольствие? — сказал он тихо. — Каждая твоя слеза — как глоток самого дорогого саке. Я люблю их. Люблю смотреть, как они текут по твоему лицу. Как ты страдаешь. Как ломаешься. Я смотрела на него. Не умоляла. Не говорила «пожалуйста». Я знала — он ненавидит эти слова. Ведь они делали его злее. Я молчала. Дышать было больно. Я перестала дышать. Сукуна посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом. Потом отступил на шаг. — Ураумэ, собери это всё, — позвал он. — Приготовь его. Сегодня у нас будет ужин. Ураумэ кивнул. Отпустил мои плечи. Я упала на колени. На траву, которая была красной. Ураумэ подошёл к тому, что осталось от Хару. Я смотрела в землю. Не могла смотреть туда. — Встань, — услышала я голос Сукуны. — Мы ещё не закончили. Я не поднялась. Он взял меня за волосы и поднял сам. — Идём, — сказал он. — Я покажу тебе кое-что ещё. Он повёл меня через сад. Мимо пруда, где плавали карпы. Мимо чайного домика. Мимо бамбуковой стены — дальше, туда, где я никогда не была. — Не бойся, — говорил он, пока я шла, спотыкаясь, ничего не видя перед собой. — Это просто река. Я не поверила. Я никогда больше ему не верила. Мы вышли к воде. Тёмной, чёрной, неподвижной. Река. Он сказал — просто река. Я посмотрела на воду. Она зашевелилась. Угри. Длинные, скользкие чёрные тела извивались под поверхностью. Их было много. Сотни. Тысячи. Они заполняли реку от берега до берега. — Заходи, — сказал Сукуна. Я зашла. Я не сопротивлялась. Не плакала. Не кричала, это было бессмысленно да и сил не было, моя жизнь закончилась ещё 10 минут назад. Угри облепили меня мгновенно. Они скользили по ногам, по бёдрам, по животу. Проникали под рубашку — тонкую, нижнюю, которая намокла и прилипла к телу. Я чувствовала каждое прикосновение. Каждое извивание. Они были везде. Внутри меня — мне казалось, что они проникают в моё тело. Что я больше не человек. Что я — сосуд для этих скользких, холодных тварей. Я стояла и молчала. А потом закрыла глаза и молилась про себя. Не о спасении. О смерти. Пусть быстрее. Пусть убьёт. Пусть это всё закончится. Сукуна стоял на берегу. Смотрел. Ждал. Я молчала долго. Так долго, что он, наверное, устал ждать. — Не кричишь? — спросил он. Голос был удивлённым. Почти разочарованным. Я не ответила. — Даже не заплачешь? Я стояла. Угри вились вокруг моих бёдер. Скользили по животу. По груди. По шее. — Молчишь, — он усмехнулся. — А мне нравится, когда ты кричишь. Но молчание... в молчании есть что-то своё. Он вытащил меня сам — когда ему надоело смотреть. — Одевайся, — сказал он. Мы вернулись в дом. Он ушёл к себе. Ураумэ проводил меня до комнаты. — Ты не испугалась, — сказал он, но я ничего не ответила, — Я знаю о чем ты думала у реки. — Чтобы он убил меня.. Ураумэ молчал долго. — Не проси о смерти, — сказал он наконец. — Он не даст. Он будет кормить тебя, пока ты жива. Твоя боль — его радость. Если умрёшь — ему станет скучно. — А тебе? — я повернулась к нему. Ураумэ не ответил. Вышел, ему было все равно? Я осталась одна. Бамбук за окном шелестел. «Ты одна, одна, одна», — шептал он. Я осталась одна. И никто не придёт. Никогда.