Плач в бамбуковой роще

Следующие несколько дней прошли одинаково. Сукуна постоянно отсутствовал, сначала уходил на рассвете, потом возвращался к вечеру, иногда позже. Я слышала его шаги в коридоре, но он проходил мимо моей двери, не останавливаясь. Когда он возвращался, то был голодный как волк. Садился за стол, Ураумэ подавал еду и Сукуна съедал всё, что было на столе, тарелки лишь пустели одна за другой. Он ел жадно, быстро, иногда чавкал, но специально, чтобы раздражать. Я не смотрела, а только сидела в своей комнате, сжимала книгу в руках, слушала, как он ест и ждала, что вот-вот я ему понадоблюсь. На меня ему словно вдруг стало всё равно. Я пробовала не думать об этом. Выходила в сад, сидела у чайного домика, читала. Книга была старой, потрёпанной – о путешествиях. О морях, которые я никогда не увижу, городах, в которых никогда не буду. Мне стало ужасно скучно. Не от книг, а от того, что он не зовёт. От того, что он проходит мимо. От того, что я сижу здесь одна, а он там и ему плевать. Я вернулась в дом. Ураумэ стоял на кухне, готовил еду для Сукуны. Нарезал рыбу, другое какое-то мясо, скорее не животного...Делал всё быстро, аккуратно и привычно. — Ураумэ, — сказала я. Он поднял голову. — Да, госпожа? — Могу я тоже что-то приготовить? Он замер. Посмотрел на меня долгим взглядом. — Зачем, госпожа? Это моя работа. — Я знаю, — я опустила глаза. — Я хочу порадовать господина. Ураумэ молчал. Потом кивнул. — Хорошо, госпожа. Я помогу. Он дал мне рыбу – свежую, только что выловленную из пруда. Я чистила её, резала, солила. Ураумэ стоял рядом, молчал, смотрел. Иногда подсказывал – «тоньше», «больше соли», «не пережарь». Я слушалась и старалась. Я хотела, чтобы ему понравилось. Хотя бы в этот раз. Я приготовила блюдо. Поставила на тарелку. Ураумэ забрал, понёс в зал. Я осталась на кухне. Вечером Сукуна сидел за столом. Я вышла в коридор, притаилась за ширмой, смотрела. Он ел блюдо Ураумэ – рис, суп, рыбу. Жадно, быстро, как всегда. Потом взял моё. Поднёс ко рту. Прожевал. Остановился. — Ураумэ, — сказал он. — Что это за дрянь? Ураумэ поклонился. — Прошу прощения, господин. Это новый рецепт. — Не надо нового ничего, — Сукуна швырнул тарелку в стену. Фарфор разлетелся на куски. Рыба упала на пол, соус потёк по полу. Я замерла, внутри все сжалось, я смотрела на него, на осколки и рыбу. — Не надо нового, — повторил он. — Делай как раньше. — Слушаюсь, господин. Сукуна встал и вышел,ничего не сказав. Я стояла в коридоре, прижавшись спиной к стене. Мне стало так больно, что я не могла дышать. Я ведь так старалась, чистила рыбу, солила, резала тонко, как Ураумэ показывал. Я хотела, чтобы ему понравилось. Хотя бы в этот раз... — Дура, — прошептала я. — Он не ест человеческую еду. Он пьет кровь, ест сырую печень и внутренности. Зачем ты пыталась? Я пошла в свою комнату. Был уже вечер. Я села у окна и смотрела на звёзды. Они были холодными, далёкими, чужими. Как он. Я сидела долго. Звезды не двигались, Луна поднималась выше. В доме было тихо. Я встала. Решила зайти к Ураумэ. Он был в зале, убирал со стола, собирал осколки, складывал пустые тарелки. — Ураумэ, — сказала я. Он поднял голову. — Да, госпожа. — Прости меня. Он замер. Поставил поднос. — За что? — Просто... — я опустила глаза. — Тебе ведь досталось. И ты не сказал, что это я готовила. Ты взял всё на себя. Он молчал. — Не расстраивайтесь, госпожа, — тихо сказал Ураумэ. — Просто вкусы господина далеки от человеческих. Ему непросто угодить. Я с ним столько лет, что знаю абсолютно всё. А вы только учитесь. — Я никогда не научусь, Ураумэ. — Научитесь, — он взял поднос. — Если захотите. — Спокойной ночи, Ураумэ. — Спокойной ночи, госпожа. Затем пошла в свою комнату, сидела на кровати, сжимая в пальцах край одеяла. Я закрыла глаза. — Томико, — прошептала я. — Все наладится... В дверь постучали. Я не успела ответить – дверь отодвинулась. — Госпожа, — голос Ураумэ. — Прошу прощения, но Господин хочет, чтобы вы пришли к нему. Я не удивилась. Я почему-то сразу поняла, что он будет со мной делать опять. Ночь. Его покои. Он снова будет брать меня, пока я не смогу больше двигаться... Коридор был тёмным, свечи горели тускло. Я шла медленно, считала шаги. Пятьдесят три. Пятьдесят четыре. Затем остановилась у двери, постучала. — Входи. Я вошла и закрыла дверь. Он стоял у окна, спиной ко мне. Луна светила в комнату и я могла разглядеть его силуэт – широкие плечи, чёрное кимоно. Тёмные узоры на коже, которые тянулись от шеи до запястий, исчезали под тканью. Я смотрела на них, не отрываясь. Он не оборачивался. Я решилась. Развязала пояс. Скинула с себя шёлковый халат и он упал на пол. Я стояла перед ним голая, дрожала от холода или от страха – не знала. Он наконец обернулся. — Женщина, что ты делаешь? Я вздрогнула. Голос был не злым, не требовательным, а спокойным. Почти удивлённым. Я смотрела на него, не понимая. Он ведь всегда этого хочет. Всегда. Каждый раз, когда зовёт. Зачем тогда? Что опять не так? — Оденься, — сказал он. Я замерла. Он отвёл взгляд. Отвёл. Я никогда не видела, чтобы он отводил взгляд от моего тела. Он всегда смотрел – жадно, тяжело, раздевая глазами. А сейчас отвернулся. Будто ему было неловко. Или стыдно. Нет, не может быть такого. Я не знала ответа. Мне стало некомфортно, я вдруг почувствовала себя дурой, глупой и жалкой, которая разделась перед ним, а он даже не посмотрел. Я подняла халат. Надела. Завязала пояс. Сердце колотилось так, что, казалось, выскочит из груди. Я стояла у двери, сжимая пальцы. — Господин... — мой голос дрожал. — Вы что-то хотели? Он повернулся. Посмотрел на меня, но не на тело, на лицо. — Останешься со мной, — сказал он. — А завтра я возьму тебя на одну из битв. Я не поняла. — Куда? — На битву, — повторил он. — Посмотришь, какие люди жалкие. И на мою безграничную проклятую силу. — Ты никогда не видела, как я убиваю по-настоящему, — сказал он. — А там тысячи и реки крови, горы тел. Я хочу, чтобы ты увидела. — Зачем? — спросила я. — Чтобы поняла, кто я, — он подошёл ближе. — Не игрушка, не монстр из твоих кошмаров. Я, Король Проклятий. Я хочу, чтобы ты видела. — Господин, я это прекрасно знаю, — сказала я. — Но ваша воля...я пойду за вами.

***

Место, в которое Сукуна привёл меня, я знала хорошо. Слишком хорошо. Когда-то давно, в другой жизни, я гуляла здесь, собирала цветы, бегала по полю и смеялась. Теперь я шла по знакомым тропинкам, а сердце колотилось где-то в горле. Бамбук сменился рисовыми полями, поля – домиками с соломенными крышами. Я узнавала это место, это место находилось в пятнадцати километрах от моей деревни, которой больше не было. Сзади, не отставая, шёл Ураумэ. Бесшумный и бледный, как призрак. Он плёлся за нами, чтобы я не надумала сбежать? Или чтобы присматривать? Я не знала. Но я чувствовала, что это очередная проверка. Сукуна снова испытывает меня. Очередная психологическая пытка. Словно тех, что уже были, ему недостаточно. Мы наткнулись на поселение. Здесь было спокойно и тихо. Люди занимались обычными делами – женщины развешивали бельё, мужчины чинили забор, дети бегали по улице с деревянными мечами, изображая самураев. Кто-то нёс корзину с рыбой, кто-то рубил дрова, кто-то сидел на крыльце и курил трубку. Мирная жизнь. Жизнь, которой у меня больше никогда не будет. — Они все умрут, — сказал Сукуна. Голос был спокойным, даже будничным. Как будто он сказал: «Сегодня будет дождь». Мне стало дико это слышать. Я не могла поверить, что он снова будет убивать. Эти люди – они не воины...Не враги. Они просто жители, в чем они виноваты? Мы вошли в поселение. Люди сразу обратили на него внимание. Я видела, как меняются их лица, сначала любопытство, потом страх и ужас. Кто-то выронил корзину, кто-то закричал. Дети побежали к матерям. — Проклятие! — закричала женщина. — Это проклятие! — Бегите! — заорал мужчина. — Проклятие, проклятие! — неслось со всех сторон. Сукуна усмехнулся. — Ураумэ, — сказал он, не оборачиваясь. — Присмотри за ней. Чтобы далеко не убежала. — Слушаюсь, господин. Сукуна шагнул вперёд. Я не могла отвернуться. Я хотела, но не могла. Он убивал их безжалостно, быстро, с какой-то страшной лёгкостью. Люди пытались убежать но куда? От него некуда было бежать. Он был везде. Я сжимала кулаки, кусала губы, зажмуривалась, но снова открывала глаза. Ураумэ стоял рядом, молчал. Его лицо было спокойным. Он видел это тысячи раз. — Ураумэ, — прошептала я. — Я не хочу смотреть больше. — Простите, госпожа... — тихо сказал он. — Но такова воля господина. Я смотрела. Одна из жертв – женщина, молодая, с тёмными волосами – упала прямо передо мной. Она истекала кровью, хрипела, тянула ко мне руку. Я не могла пошевелиться. Я смотрела в её глаза – молящие, умирающие. А потом подошёл Сукуна. Просто свернул ей шею. Один щелчок и всё. Я задержала дыхание. Не могла дышать. Не могла двигаться. Ноги не держали меня, я стояла на ватных ногах. Кровь текла по моим сандалиям, заливала пальцы, липла к коже. Четыре минуты. Он убил всех за четыре минуты. Стало тихо. Слишком тихо. Даже птицы перестали петь. — Чего ты встала? — его голос. Спокойный, как ни в чём не бывало. — Пошли. Чуть позже мы оказались в странном месте. Я не знала куда мы шли, Ураумэ сказал, что на битву. С проклятиями, с людьми или с кем-то ещё? Вдалеке виднелись фигуры, слышались крики. Сукуна остановился. — Десять, — сказал он. — Что? — я не поняла. — Девять, — он не смотрел на меня. — Восемь. — Сукуна... что это?— я смотрела на него, потом на Ураумэ. — Семь. — Ураумэ, что происходит?! Ураумэ посмотрел на меня. В его глазах было что-то, чего я не видела раньше. Страх? Беспокойство? — Госпожа... — сказал он. — Бегите отсюда. — Шесть. Я не ждала больше и побежала, что есть силы, не чувствуя ног. Забежав за угол дома, я решила остановиться. Стало совсем тихо. Я не слышала ни счёта, ни криков, ни шагов. Только своё дыхание. Сердце колотилось так, что, казалось, выскочит из груди. — Что мне делать? — прошептала я. Рядом появилось проклятие. Я не успела испугаться, потому что оно возникло из ниоткуда, чёрное, склизкое и мерзкое. Я вскрикнула, рванула в сторону, а там уже другое. Ещё одно. Меня окружили. Я побежала и споткнулась, упала, быстро вскочила. Проклятие настигло меня. Оно подхватило мое тело и я почувствовала, как земля уходит из-под ног, как я поднимаюсь в воздух, беспомощная, как тряпичная кукла. Оно поднесло меня к своим зубам. Я видела каждый острый клык. Зубы были в сантиметре от моего лица. Дыхание его было гнилое и противное. — Сукуна! — закричала я. На секунду меня словно ослепило светом. Проклятие разошлось на две половинки. Тёплая, густая жижа залила меня с головы до ног. Я упала на землю – в кашу из того, что осталось от твари. Сзади стоял Сукуна и смотрел на меня сверху вниз. — Три минуты, — сказал он. — Ты серьёзно, Томико? Я смотрела на него, не веря. Не могла говорить. Не могла двигаться. Только дышала – часто и поверхностно, захлёбываясь воздухом и кровью. — Ты слишком медлительна, — он усмехнулся. — Совсем разучилась бегать? — Хватит, — сказал Сукуна. — Пора домой. Я не двигалась. Он подошёл. Схватил меня за шкирку, как котёнка и поставил на ноги. Я качнулась на месте. — Всё ещё в страхе? — спросил он. Я не ответила. Он усмехнулся. — У меня для тебя сюрприз, — сказал он. — Какой? — прошептала я. — Увидишь. Я шла за ним, не веря, что осталась жива. — Сукуна, — сказала я. — Что? — Ты специально ждал? Пока оно меня почти съест? Он не ответил. — Сукуна... — Ждал, — сказал он. — Хотел посмотреть, что ты будешь делать. — Я ничего не могла сделать. — Ну конечно, — он усмехнулся. — Поэтому я и вмешался. — Ты мог раньше. — Мог, — согласился он. — Но мне было интересно, что ты будешь делать. Дома меня ждал «последний выживший человек». Тот, кто был мне дорог, кого я раньше так любила, его уж я точно не ожидала увидеть здесь. Мы не виделись много лет, потому что разошлись ещё до того, как Сукуна забрал меня. Он ушёл в город, я осталась в деревне. Мы писали иногда друг другу письма, потому что любили друг друга, хотя что-то у нас не сложилось. Сейчас, когда все умерли, Акира был единственным, кто остался в живых. Единственным, кто помнил меня до. Единственным, кому я была не безразлична. Он был привязан к большому столбу посреди зала. Верёвки врезались в его тело, рот был замотан тряпкой – он не мог кричать, но когда увидел меня, его глаза расширились. Я тоже замерла. Я не могла стоять на ногах. Моё кимоно было в крови, шагнув к нему я хотела скорее броситься ему на шею, обнять. Сказать, что я жива, что я здесь, что я всё ещё люблю... Сукуна дёрнул меня за руку. Я не заметила, когда он подошёл. Его пальцы сжали моё запястье – там, где белел шрам. — Ещё одна твоя глупость, — сказал он спокойно, — и ты вместе с ним лишишься головы. Я замерла. Ураумэ вышел из тени. В руках его была подушка из чёрного шёлка. На подушке лежал кинжал. Чёрный, с узорной рукоятью. Тот самый, который использовал Сукуна, когда резал наши запястья. Ураумэ подал его не Сукуне, а мне. Сукуна взял мою руку, вложил в неё кинжал. Пальцы не слушались. Холод металла обжёг кожу. — Вспори ему брюхо, — сказал Сукуна. — И достань сердце. Потом принеси мне. Я смотрела на кинжал. На свои руки, перевела взгляд на свою первую любовь, Акиру – привязанного к столбу, с белыми глазами от ужаса. Он не мог говорить, не мог кричать, только смотреть на меня. — Нет, — прошептала я. — Нет... Я попятилась. От них. От него. От кинжала. Я прижалась спиной к стене. — Нет, — повторила я. А потом из глаз полились слёзы. Я не могла их остановить. Они текли сами – горячие, горькие, беспомощные. Я плакала первый раз за долгое время. Я знала, что Сукуна не любил слезы, но я не могла себя контролировать. — Нет, нет, нет... Сукуне это не понравилось. Он подошёл и схватил меня за шкирку, приволок обратно к столбу. — Режь, — сказал он. Я не двигалась. — Режь, я сказал! Я стояла, опустив руки. Кинжал выпал на пол. Я упала в пол лицом. Закрыла глаза. Спрятала лицо в ладонях. Я не буду смотреть. Не буду. Не буду. Сукуна взял меня за волосы. Дёрнул так, что кожа на голове натянулась. Я открыла глаза. Он был прямо передо мной. — Смотри, — сказал он. Я смотрела. Он взял мою руку своей рукой – грубой и сильной. Потом взял кинжал и с помощью моей руки разрезал тело Акиры. Я чувствовала это. Каждый миллиметр. Как кожа расступается под лезвием. Как плоть подаётся, как моя первая любовь бьется в верёвках, задыхается, умирает. Я чувствовала его кровь — горячую, липкую. Она заливала мои руки. — Хватит, Сукуна! — закричала я. — Прошу! Я прошу тебя... Слёзы скатывались по щекам, падали на наши руки, на кинжал. Акира хрипел. Он смотрел на меня. А потом его глаза замерли, он перестал биться и дышать вскоре тоже. — Достань мне сердце, — сказал Сукуна. — Нет! — я вырвала руку. Он схватил меня за шею. Притянул к себе. Я почувствовала его зубы на своей коже. Острые, горячие. Они прокусили меня – я закричала. Кровь потекла по шее, по ключице, под кимоно. — Последняя попытка, — сказал он. Я не думала. Я просто сделала. Я запустила руку в разрез на теле. Нащупала сердце — тёплое, скользкое и вырвала. Вложила в руку Сукуны. Он взял и съел. Прямо на моих глазах. Кровь текла по его подбородку. В моих глазах начало мерещиться. Комната поплыла. Я не понимала, где я, кто я, что происходит. Только чувствовала запах крови и смерти, и его довольное лицо. Сукуна вытер мои слёзы. Рукой, что была в крови. Провёл по щекам, оставляя багровые пятна. — Как же ты мне нравишься, Томико, — сказал он.— Не зря я выбрал именно тебя. Я не ответила. Я смотрела на мёртвое тело, на пустую грудную клетку. На свои руки в крови. Не успела отстраниться, как его лицо оказалось слишком близко – дым, сандал, железный привкус крови, его и моей. Я почувствовала, как его горячее дыхание обожгло шею и замерла. Всё тело превратилось в одну сплошную рану – чуткую, напряжённую, готовую к боли. Он коснулся губами моей шеи. Не грубо, а почти нежно, так, что я не поняла сначала, что происходит. А потом я почувствовала его язык. Широкий, горячий, шершавый, как у зверя. Он провёл им по краю раны – медленно, лениво, словно смакуя. Я вскрикнула. Не от боли, а неожиданности. От того, что это было слишком. Слишком интимно. Слишком странно. Его язык собирал кровь, текущую из прокушенной кожи, — капля за каплей. Я чувствовала, как он вбирает её в себя, как облизывает ранку, как языком запечатывает её, словно не желая терять ни капли. Боль от укуса притупилась, сменилась жжением – странным, тягучим, почти приятным. Я не хотела, чтобы это нравилось мне. Но тело не слушалось. Оно выгибалось, подавалось навстречу, требовало ещё. Сукуна отстранился. Посмотрел на меня. Я видела его горящие красные глаза, на его губах была моя кровь. Я смотрела на него, прижимая пальцы к шее. Кровь почти не шла – он зализал ранку, как дикий зверь. На коже остались лишь следы его зубов и влажный блеск. — Я твоё спасение, — сказал он. — Как ты этого ещё не поняла? Он отстранился. Покинул зал и даже не оглянулся. Я осталась стоять, прижимая руку к шее, чувствуя, как бьётся под пальцами пульс. — Спасение... — прошептала я.

***

Ночью я вышла в сад. Луна пряталась за тучами, но вода в пруду всё равно светилась – тускло и призрачно. Карпы спали на дне, я не видела их, только чёрную гладь. Я подошла к воде. Сняла сандалии. Опустила ногу в воду, было холодно, но я не чувствовала. Я медленно зашла в пруд. Вода поднималась по щиколотки, по колени, по бёдрам, по пояс. Я остановилась. Посмотрела на небо. Звёзды были далёкими и чужими. И нырнула. Холод ударил в лицо, в уши, в лёгкие. Я не пыталась плыть, просто падала вниз, в темноту и тишину. Вода заполнила нос, рот, лёгкие – медленно, тяжело, безвозвратно. Я не боролась. Я хотела этого. В ушах был только шум. Я закрыла глаза. Чья-то рука схватила меня за шиворот. Сильная, грубая, горячая. Вытащила, бросила на траву. Я закашляла, вода лилась изо рта, из носа и лёгких. Я лежала на мокрой траве, дрожала, сжимала пальцами землю. — Ты дура, — послышался его голос откуда-то сверху, из темноты. Я не видела его – только слышала. — Думаешь, смерть это выход? Я закрыла глаза. Словно не слышала его. — Томико, — сказал он. — Я с тобой говорю. Я молчала. Лежала на мокрой траве, дрожала, сжимала пальцами землю. Он не уходил. Я чувствовала его присутствие – тяжёлое, давящее, как туча перед грозой. Он стоял надо мной и смотрел. Ждал. Потом я услышала, как зашуршала ткань. Он снял с себя верхнюю часть кимоно и накрыл мои плечи. Ткань была ещё тёплой от его тела. — Я не могу больше! — закричала я. — Не могу, Сукуна! Ты то прижимаешь меня к себе, то дерёшь как кошку и снова делаешь больно. Ты ломаешь мне психику, убиваешь меня морально. Что мне нужно сделать, чтобы ты перестал? Голос сорвался на крик. Я смотрела в темноту, не видя его лица. Он молчал, прошло какое-то время прежде, чем он наклонился. Я почувствовала его дыхание – горячее, с запахом саке и крови. Он притянул меня к себе. Грубо, как всегда. Но я не сопротивлялась. — Ничего, — сказал он. — Ты ничего не можешь сделать. — Почему? — прошептала я. — Потому что я Проклятие. Он поцеловал меня. Я не помню, как это случилось. Луна вышла из-за туч и я увидела его лицо, две пары глаз смотрели на меня. Не пусто — как-то иначе. Я не знала, как назвать это. Мы целовались в свете луны. Я чувствовала его губы – твёрдые, горячие. Его язык – грубый, властный. Он целовал меня так же, как делал всё остальное – жадно, требовательно, не спрашивая. Я не знала, зачем он это делал. Может, чтобы успокоить. Может, чтобы показать, кто здесь хозяин. Может, потому что сам хотел. Ведь об этом он мне никогда не скажет. Я не сопротивлялась. Я обняла его и заплакала. Прямо в поцелуй. Слёзы были соленоватыми на вкус, они смешивались с остатками воды и привкусом железа, который, казалось, теперь преследовал меня вечно. Сукуна не отстранился. Напротив, почувствовав мою слабость, он прижал меня к себе ещё крепче. Его огромная ладонь переместилась на затылок, пальцы переплелись с мокрыми волосами, фиксируя мою голову, не позволяя отвернуться, спрятаться или прервать этот сумасшедший контакт. Этот поцелуй не был похож на то, что я знала раньше. В нём не было той робкой, нежной любви, которую когда-то дарил мне Акира в письмах или при редких встречах на окраине деревни. Здесь была чистая, первобытная стихия. Сукуна забирал моё дыхание, подчинял себе мои мысли, оставляя после себя лишь пепел и подчинение. Я плакала навзрыд, содрогаясь всем телом, уткнувшись в его широкую грудь, когда он наконец позволил мне оторваться от его губ. Мои руки, ещё недавно вырывавшие сердце из груди любимого человека, теперь судорожно цеплялись за плечи моего палача. Самое страшное было в том, что в его объятиях, среди запаха дыма, крови и сандала, мне впервые за этот бесконечный день стало... тепло. Он видел меня насквозь – видел мою сломленную волю, моё отчаяние и это предательское, рождённое из абсолютного ужаса влечение. — Ты ненавидишь меня, Томико, — это был не вопрос, а утверждение. — Мне это даже больше нравится. — Твой Акира умер рабом своего страха, — прошептал он прямо мне в губы, и его дыхание опалило кожу. — А ты... ты будешь жить королевой в моём аду. И когда-нибудь ты сама принесёшь мне чьё-то сердце и твои руки при этом даже не дрогнут. — И это ещё не всё, Томико, — его голос стал тише, — Ты родишь мне сына. — Он будет плотью от твоей плоти и силой от моей силы, — продолжал Сукуна, и в его улыбке промелькнуло что-то по-настоящему демоническое. — Наследник, который не будет знать жалости, которую я сегодня вытравил из тебя. Он станет концом всего. Он уничтожит этот мир, который ты так отчаянно пыталась сохранить в своих воспоминаниях.