Плач в бамбуковой роще

Он вернулся к вечеру. Я сидела в своей комнате и читала книгу, когда в коридоре послышались шаги – тяжёлые и медленные, Сукуна вернулся, но прошёл мимо. Я выдохнула, через некоторое время Ураумэ постучал. — Госпожа, — сказал он. — Сукуна-сама ждёт вас к ужину. — Я не голодна, — сказала я. — Вам все равно нужно идти. Я вздохнула. Закрыла книгу. Встала. Поправила кимоно и пошла за Ураумэ. В зале было немного темно, горели только несколько свечей. Сукуна сидел за столом, он был в крови. Не своей, а чужой. Она запеклась на пальцах, на рукавах, на лице. Тёмные пятна отпечатались на тёмной ткани. Он даже не смыл их. — Садись, — сказал он. Я села. Смотрела на его руки. На столе стояли тарелки и закуски, но его тарелка была пустая. — Вы не едите? — спросила я. — Я уже поел, — он усмехнулся. — Сегодня. — Много? — спросила я. Не знала зачем. — Три деревни, — сказал он. — Две сотни воинов. Одного старосту, который посмел смотреть на меня и женщину, которая плакала слишком громко. Он говорил это так спокойно, будто перечислял, что съел на завтрак. — Я устал, — сказал он. — Не от убийств. От дороги. Он крикнул, не оборачиваясь: — Ураумэ! Ужин! Ураумэ появился мгновенно. Поставил передо мной тарелку с рыбой, онигири и рисом. Перед Сукуной – ничего. — Ешь, — сказал он мне. — Я не хочу. — Я не спрашиваю. Я взяла палочки и медленно ела, он смотрел на меня. Я чувствовала его взгляд – тяжёлый и голодный, он смотрел не на еду. Я доела. Отодвинула тарелку. — Всё? — спросил он. — Да. — А я нет, — он встал. — Я голоден. — Вы сказали, что уже поели... — Я поел, — он подошёл ко мне. Взял за подбородок, поднял голову. Его пальцы были холодными и липкими от крови. — Но я хочу добавки. Вторым ужином сегодня будешь ты. Моё сердце пропустило удар. Я смотрела в его глаза и поняла, что он не шутит. Не играет. — Я вижу твой страх, — сказал он. — Мне уже нравится. Он усмехнулся. Потом отпустил мой подбородок. — Вставай. Я встала, но ноги не слушались. — Идём. Он взял меня грубо и крепко за руку. Повёл за собой в свои покои. Я шла за ним. Смотрела на его спину – широкую, чёрную, в чужой крови. На четыре руки, которые держали меня. На запястье – там, где шрам. Мой. Его. Наш. Я не знала как назвать... Он открыл дверь. Я вошла. В комнате горело несколько свечей, пахло благовониями, за окном шумел фонтан. Дверь закрылась. Я осталась с ним одна. — Сукуна-сама, — прошептала я. Он не ответил. Я смотрела на кровать. На чёрный шёлк. На его руки, которые тянулись ко мне. Я зажмурилась. Внутри было пусто. И страшно. И стыдно. И всё вместе. Он толкнул меня на огромную постель. Я упала на шёлковые простыни, смотря как он сбрасывает с плеч залитое кровью кимоно, оставаясь полностью обнажённым. Его массивное, покрытое татуировками тело нависло надо мной, блокируя любые пути к отступлению. На этот раз он не стал сразу срывать оставшуюся одежду, как в самый первый раз. Его движения были более размеренными, но от этого ещё более пугающими. Сукуна медленно задрал подол моей рубахи, его широкие ладони с грубыми мозолями и острыми когтями обвели мои бёдра, заставляя кожу покрыться мурашками. Он не торопился. Две его верхние руки тяжело упёрлись в матрас по обе стороны от моей головы, удерживая весь его огромный вес, пока нижние ладони медленно изучали моё тело. Его пальцы, испачканные в уже подсохшей крови скользнули выше, сминая ткань рубахи и безжалостно задирая её к груди. Острые когти едва заметно царапали нежную кожу живота, оставляя за собой белые, быстро розовеющие полосы. Каждый его вдох над моим ухом отзывался дрожью во всем теле. Сукуна наклонился ниже, ведя горячим носом по моей шее, вдыхая запах моего страха, смешанный с ароматом благовоний его спальни. Одна из его ладоней поднялась выше, по-хозяйски сжала мою грудь, заставляя меня судорожно вздохнуть, а вторая рука скользнула к бедрам, с силой разводя их в стороны. Его прикосновения были тяжелыми, грубыми, не оставляющими сомнений в том, что я полностью в его власти, но в них читалось странное, покровительственное удовлетворение. Он развёл мои ноги, устраиваясь между ними. Я всхлипнула, вцепившись пальцами в простыни, когда он без предупреждения, одним мощным движением перевернул меня на живот. Сукуна поднял меня на четвереньки в позу догги-стайл, фиксируя мои бёдра своими нижними руками так крепко, что пошевелиться было невозможно. Его пах тяжело прижался к моим ягодицам. Я зажмурилась, утыкаясь лицом в подушку. Он вошёл в меня сзади резко и глубоко, заполняя до предела. Из моей груди вырвался хриплый стон. Сукуна начал двигаться: его толчки были сокрушительными, каждый удар выбивал из меня воздух, заставляя кровать скрипеть под нашим общим весом. Ощущение его огромного, горячего члена внутри стирало все мысли. Жар его проклятой крови, казалось, снова активизировался, разливаясь по моему телу от каждого движения. Мне было больно, но не так как в первый раз, это было мягче. Я не знала, что происходило со мной, не понимала, почему каждая клетка моего существа, вместо того чтобы сжаться от ужаса, требовала продолжения. С ума сходила не только голова, с ума сходило само тело. Его кровь, пульсирующая во мне, словно смывала все прошлые страхи, превращая их в дикое, голодное желание. «Боже, почему мне так хорошо?..» — эта мысль пульсировала в висках вместе с бешено стучащим сердцем. — «Мне должно быть страшно. Я должна ненавидеть его. Он же чудовище, он Король Проклятий, он сегодня убивал... Но почему я так сильно хочу, чтобы он не останавливался?» Я хотела этого. Хотeла каждой частицей сознания, хотела так сильно, что от собственной покорности становилось жутко. Мне хотелось, чтобы он вбивался сильнее, чтобы забирал меня всю, без остатка, ломая моё упрямство и подчиняя себе. Этот безумный контраст между мучительной болью и чистым, первобытным наслаждением лишал меня разума. Я судорожно выгибалась назад, неосознанно стремясь навстречу каждому его сокрушительному толчку, полностью отдаваясь во власть проклятия, которое теперь жило во мне. Дальше он перевернул меня, чтобы я смотрела на него, но я не могла и отвернула голову. — Куда ты отворачиваешься? — Сукуна грубо перехватил мои волосы у самого затылка, заставляя запрокинуть голову и смотреть прямо на него. — Смотри на меня. Твоя шкура теперь пахнет моим семенем и моей кровью. Ты вся забита мной до отказа. Скажи мне, чья ты? Ну же, скажи это, пока я не вытрахал из тебя последнее упрямство. — Ваша, Сукуна-сама... — сорвалось с моих губ вместе с громким, беспомощным стоном, когда он резко и до упора вошел в меня, заставляя сознание окончательно отключиться. На секунду перед глазами вспыхнула темнота, но Сукуна не дал мне провалиться в обморок. Он резко вытащил меня из этого состояния очередным мощным, глубоким толчком. Его тело напряглось, пальцы мёртвой хваткой впились в мои бёдра, оставляя багровые синяки. С рычанием, полным первобытного торжества, он кончил глубоко внутрь меня. Волна его обжигающего семени затопила меня изнутри, и в тот же миг моё собственное тело, доведённое до предела этой грубой, властной лаской, содрогнулось в мощном, неудержимом оргазме. Мышцы судорожно сжались вокруг него, выжимая всё до последней капли. Из моего горла вырвался такой громкий, сорванный стон, какого я сама от себя не ожидала. В нём смешалось всё: остатки боли, дикое, сводящее с ума наслаждение и полное, безоговорочное поражение перед его силой. Этот звук эхом разнёсся по полумраку спальни, выдавая мою покорность до единого вздоха. Я обессиленно упала на матрас, тяжело дыша, но Сукуна не собирался останавливаться. Для Короля Проклятий одного раза было ничтожно мало. Прошло едва ли пять минут. За это короткое время я успела лишь немного перевести дыхание, чувствуя, как по бёдрам медленно течёт его горячая влага, а сердце внутри грудной клетки пытается выровнять свой сумасшедший ритм. Я лежала неподвижно, уткнувшись лицом в смятые простыни, надеясь на секундную передышку. — Куда поплыла, Томико? — раздался над ухом его низкий, хриплый голос, в котором не было ни капли усталости. — Я ещё не закончил с тобой. Его член всё ещё был твёрдым и горячим. Он закинул мои ноги себе на плечи, сминая моё тело и снова вошёл – под другим углом, ещё глубже, заставляя меня выгибаться навстречу. Он брал меня снова и снова, требуя полного подчинения. То жестко вбиваясь, удерживая за запястья со шрамом, то замедляясь, словно издеваясь и заставляя умолять о большем. Это была изнуряющая, дикая ночь. Моё тело подчинялось ему против моей воли, раз за разом пропуская через себя новые вспышки оргазмов, пока силы окончательно не покинули меня и я совсем не выдохлась. — Сукуна... хватит, умоляю тебя... Я больше не могу... — Надо же, как ты запела, — сказал он. — На «ты» со мной разговариваешь? Ладно, с тебя сегодня правда достаточно. Сукуна наконец отпустил меня, я едва могла пошевелить пальцем. Всё тело горело, ныло от истощения, а внутри всё ещё ощущалась его тяжёлая, липкая теплота. Он улёгся рядом, закинув одну мощную руку мне на талию и намертво прижимая к своему боку. Я лежала, глядя на луну и знала, что теперь, отмеченная его кровью и его клеймом, я действительно никогда не смогу от него уйти. И что теперь делать?

***

Утро было серым. Я открыла глаза и сразу поняла, что что-то не так. Слишком тихо. Слишком пусто. Обычно в это время Ураумэ уже шуршал в коридоре, ставил поднос с завтраком, зажигал свечи. Сукуна если не ушёл обычно тяжело дышал рядом, даже когда не спал. Сейчас же не было ничего. Я села на кровати. Простыни были смяты, вмятина от его тела осталась на постели. Но его не было. — Сукуна? — позвала я. Тишина. Я оглядела комнату. Чёрный шёлк, ширмы с драконами. В углу стояло пустое кресло. На столике – вчерашняя чаша с саке, нетронутая. Он не пил вчера. — Ураумэ? — позвала громче. Никто не ответил. Я встала. Ноги дрожали, после вчерашнего тело ещё не пришло в себя. Всё болело, ныло, напоминало о его руках, о его жёстких движениях, о том, как он закидывал мои ноги себе на плечи и входил снова и снова. Я нашла на полу свое кимоно, надела его, завязала пояс дрожащими пальцами и вышла в коридор. Пусто. Тусклый свет пробивался из узких окон, но теней не было – ничьих теней. Я прошла к комнате Ураумэ. Дверь была приоткрыта. Я заглянула – пусто. Аккуратно застеленная постель, в углу висело его белое кимоно. Будто он снял его и не надел вовсе. — Ураумэ? — позвала я в пустоту. Тишина. Сердце забилось быстрее. Я пошла к кухне – пусто. К банной комнате – пусто. В зал, где мы ели – пусто. Стол не накрыт, свечи не зажжены, воздух холодный и неподвижный. Я выбежала на улицу. Сад был пуст. Бамбук шелестел как всегда, равнодушно. Карпы плавали в пруду, но людей не было. Ни Сукуны, ни Ураумэ, ни слуг – никого. Я обошла сад, чайный домик, старую сакуру, фонтан. Никого. По рукам прошла дрожь. Не от холода, а от странного, липкого страха, который поднимался изнутри. Я не понимала, чего боюсь. С одной стороны это был шанс. Дверь не заперта, бамбук не охраняется, я могу просто уйти. Уйти туда, где меня никто не найдёт. Сбежать. С другой стороны я не знала, где они. Что с ними случилось. Сукуна не мог просто исчезнуть он всегда был здесь, всегда давил своим присутствием, даже когда уходил по делам, я знала, что он вернётся. А сейчас – ничего. Тишина. — Сукуна! — закричала я в пустой сад. Никто не ответил. — Ураумэ! Я вернулась в дом. Сердце колотилось так, что, казалось, выскочит из груди. Я обошла все комнаты, его покои, свою комнату, библиотеку, даже кладовку. Потом села на пол в коридоре. Прижала колени к груди. — Где вы? — прошептала я. Я закрыла глаза. Представила, что он сейчас выйдет из тени – огромный, четырёхрукий и скажет: «Что расселась? Тебе заняться нечем?». Или что Ураумэ появится с подносом и скажет: «Госпожа, ваш завтрак». Ничего. Я открыла глаза. Коридор был пуст. Я встала. Подошла к выходу. Посмотрела на бамбук – на просветы между стеблями, на небо за ними. Свобода. Я могла просто уйти. Никто не остановит. Никто не поймает. Никто не вернёт. Но я не пошла. Я не знала почему. Может, потому что он сказал, что я – его. Может, потому что я сама в это поверила. Может, потому что внутри меня, под страхом и ненавистью, росло что-то ещё. То, что не отпускало. Я вернулась в его комнату. Легла на кровать. Уткнулась носом в подушку – пахло сандалом и им. — Где ты? — прошептала я в темноту. И ждала. Час. Два. Три. Я не знала, сколько прошло. Солнце поднялось выше, потом начало клониться к закату. Я услышала шаги. Тяжёлые. Медленные. Я узнала бы их из тысячи. Я вскочила, выбежала в коридор. Сукуна шёл ко мне. Весь в крови, а Ураумэ за ним, только белый, чистый, с подносом в руках. Сукуна остановился. Посмотрел на меня. — Что с лицом? — спросил он. — Ты... вы... где вы были? — спросила я. — Дрался, — сказал он. — Убивал. Что ещё? — он усмехнулся. — Соскучилась? Я не знала, что ответить. Он подошёл, взял меня за подбородок. — Я не понял, — сказал он. — Ты что испугалась? — Да, — прошептала я. — Чего? — Что вы не вернётесь. Он усмехнулся. — Не надейся, женщина. Он отпустил меня. — Ураумэ! — крикнул он. — Покорми ее, она голодная. — Слушаюсь, господин. Ураумэ поставил поднос в зале, где мы обычно ели. Я сидела за столом, сжимала чашку с чаем, смотрела на Сукуну. Он сидел в кресле, пил саке. — Что? — спросил он. — Ничего, — сказала я. — Врёшь. — Вы были так долго. — Три часа, — сказал он. — Ты не заметила? — Заметила, — я опустила глаза. — Я думала... — Что? Что я умер? — он усмехнулся. — Я – Король Проклятий. Я не умираю. Сукуна вышел из комнаты. Не оглянулся. Дверь закрылась за ним, без обычного грохота. Я смотрела на пустой дверной проём, сжимая в руках чашку с уже остывшим чаем. Странное чувство поднялось изнутри – липкое и тревожное. Я пыталась понять, что это. Не страх. Не обида. Что-то другое. Как будто я сделала что-то не так, как будто я своим поведением, своим "я рада, что вы вернулись" оттолкнула его. Может, он не хотел этого слышать. Может, ему не нужны были мои слова... Может, я перешла ту самую грань и показала слишком много. Я поставила чашку на столик. Еда стояла нетронутой: суп, рыба, онигири. Я взяла палочки и начала есть. Вошёл Ураумэ.,бледный, как всегда. Начал убирать тарелки Сукуны со стола. Я смотрела на его руки – холодные и аккуратные. Он не смотрел на меня. — Ураумэ, — сказала я. — Да? — Сегодня я сплю в своей комнате? — Да, госпожа. — Почему? — я сжала пальцы. — Почему не с господином? Он поставил поднос на стол. Посмотрел на меня долгим и пустым взглядом. — Он вас не звал, госпожа. Я замерла. — Ураумэ... — я услышала, как голос дрожит. — Я сделала что-то не так? Он молчал. Я смотрела на него, ждала. — Не знаю, — сказал он наконец. — Господин не говорит мне о таких вещах. — Но ты всегда знаешь. — Не всегда, — он покачал головой. — Иногда я так же ничего не понимаю, как и вы. Он взял поднос. Направился к двери. — Ураумэ, — позвала я. Он остановился. — Что мне делать? — Есть, — сказал он. — Спать. Ждать. Все как всегда. Он вышел. — Я сделала что-то не так, — прошептала я. Уже в своей комнате я легла на кровать. Свернулась калачиком. Закрыла глаза. Но не спала, слушала шаги в коридоре. Он прошёл мимо моей двери. Не остановился. Не постучал. Прошёл в свои покои. Дверь закрылась. Я ждала. Может, он передумает. Может, позовёт. Может, придёт сам. — Дура, — сказала я себе. — Ты просто его игрушка. Сосуд. Что ты о себе думаешь? Я перевернулась на другой бок. Уткнулась лицом в подушку. У меня больше никого нет. Эту мысль я гнала от себя много месяцев. Ни семьи, ведь вся деревня сгорела. Ни друзей, мой друг мёртв. Только эти стены, которые пахнут кровью и сандалом. Ни будущего – только завтра, которое будет таким же, как вчера. Я вспомнила тот день, как сейчас помню. Солнце светило, трава была зелёной, я забрела в поле бамбука. Беззаботная и глупая. Я даже не поняла, что происходит, когда тень накрыла меня. Когда четыре руки подхватили меня, как котёнка. Когда я закричала, а он засмеялся. С того дня моя жизнь больше никогда не была прежней. Я думала, что умру. В первые дни – точно. Когда он швырял меня в стену, когда угри скользили по моему телу, когда я ела сырую печень и давилась,а потом меня тошнило. Я думала, что это конец. Я привыкла и к боли, и к страху. К его рукам, запаху. Голосу, который говорит: «Ты моя женщина». И теперь, когда я лежала в темноте и смотрела в потолок, я поняла, что у меня никого нет. Только он и Ураумэ.