Не богиня, а стихийное бедствие

Посейдон атаковал. Теперь быстрее. Жёстче. Холоднее. И впервые в этом бою Сасаки начал отступать не потому, что не успевал. А потому что начал понимать масштаб. Селин тихо сказала: — Теперь он его «заметил». Гёль сглотнула. — Это плохо? Селин медленно усмехнулась. — Это значит, что до этого он просто убирал мусор. Пауза. — А теперь он решил, что мусор разговаривает. Внизу Посейдон остановился на долю секунды. Смотрел на Сасаки. Холодно. Пусто. И впервые в этом бою в его взгляде появилось что-то почти оскорблённое. Не боль. Не злость. А раздражение. Как у существа, которому приходится признать: объект должен был уже исчезнуть… но почему-то всё ещё существует. Селин сжала пальцы. — Следующий этап… — Что? — резко спросила Гёль. Селин медленно выдохнула. — Он больше не считает это дуэлью. Пауза. — Он считает это ошибкой мира. И Посейдон сделал шаг. И этот шаг изменил давление на арене так, будто океан внезапно решил напомнить земле, кто здесь хозяин. Сасаки поднял меч. Улыбнулся. И впервые… это была улыбка человека, который понял не просто движения противника. А его предел. Бой только начинался. После первой крови арена будто перестала быть местом боя. Теперь она напоминала центр стихийного бедствия, которое ещё только решало, сколько именно жертв хочет сегодня забрать. Посейдон стоял внизу абсолютно неподвижно, и именно это пугало сильнее всего. Не крики. Не ярость. Не демонстрация силы. Тишина. Холодная, давящая тишина существа, которое привыкло быть выше всего живого настолько давно, что само понятие «сопротивление» казалось ему личным оскорблением. Море вокруг арены бесновалось всё сильнее. Волны с грохотом ударялись о стены, воздух стал тяжёлым и влажным, а зрители на трибунах уже почти не разговаривали. Потому что инстинкты подсказывали даже богам: сейчас лучше молчать. Селин сидела на перилах, подперев подбородок рукой, и смотрела вниз с выражением человека, который одновременно переживает за бойца… и мысленно уже пишет язвительный комментарий к происходящему. — Ну всё, — пробормотала она. — Мы официально довели океан до стадии «эмоциональный терроризм». Гёль нервно повернулась к ней. — Почему ты всегда описываешь всё так, будто это бытовая проблема?.. — Потому что иначе мне придётся признать, что Посейдон — древний психопат с эмоциональным диапазоном зубочистки. Брунгильда тяжело выдохнула, не отрывая взгляда от арены. — Селин. — Что? — Хоть немного серьёзности. — Сейчас японский дедуля унижает моего батю и исполняет мою мечту. Я серьезна как никогда. Внизу Посейдон двинулся. И арена снова перестала понимать, как работают законы физики. Трезубец исчез. Не размылся. Не ускорился. Просто секунду назад он был в руке Посейдона — а в следующую воздух уже разрывался оглушительным свистом. Сасаки уклонился. На толщину волоса. Камень за его спиной взорвался. Ещё удар. Шаг. Наклон. Поворот корпуса. Ещё один выпад — и снова лезвие проходит так близко, что срезает несколько седых волос. Но теперь…что-то изменилось. Селин заметила это первой. Её глаза медленно сузились. — Ого. Гёль сразу побледнела. — Что?! — Дедушка то у нас начал получать удовольствие от процесса. — Разве это плохо? Селин медленно повернулась к ней так, будто собиралась сообщить что-то крайне важное. — Люди, которым начинает нравиться смертельный бой с Посейдоном, обычно живут очень… статистически недолго. На арене Сасаки снова ушёл от удара. Но теперь это не выглядело как отчаянное выживание. Раньше его тело реагировало. Теперь — предугадывало. И разница была чудовищной. В голове Сасаки шум арены исчез окончательно. Не стало трибун. Не стало криков. Только траектории. Тысячи. Десятки тысяч. Здесь Посейдон ускоряется на долю секунды — смерть. Здесь меняет угол запястья — смерть. Здесь трезубец идёт ниже — снова смерть. Снова. И снова. И снова. Бесконечные поражения. Бесконечные версии самого себя, погибающие ради одной-единственной правильной реакции. И чем больше он проигрывал в своей голове… тем спокойнее становился. Сасаки улыбнулся. И впервые за весь бой его улыбка выглядела не весёлой. А восхищённой. — Ты совершенен… — подумал он, наблюдая за Посейдоном. Трезубец снова рванулся вперёд. Сасаки шагнул в сторону раньше. Ещё удар. Ещё уклонение. А потом старик вдруг тихо усмехнулся. — А значит… Шаг. Точный. Спокойный. — …тебя можно изучить. На трибуне Селин с таким грохотом хлопнула ладонями по перилам, что Гёль подпрыгнула. — ВОТ! Вот сейчас прозвучала самая опасная вещь, которую вообще можно сказать олимпийцу! — Почему?! — пискнула Гёль. Селин уставилась на неё так, будто ответ был очевиден. — Потому что боги помешаны на собственной уникальности. А этот ненормальный дед только что посмотрел на Посейдона и сказал: «Хм. Интересный механизм. Надо разобрать». Она приложила руку к груди. — И знаете что? Я начинаю понимать, почему он мне так нравится. Это абсолютно нездоровый уровень наглости. Брунгильда ничего не сказала. Потому что впервые за всё время…она начала верить. Не надеяться. Именно верить. Её план работал. Сасаки не был сильнее Посейдона. Не был быстрее. Не был создан для победы над богом. Но он делал то, чего боги почти никогда не ожидали от людей. Он менялся. Адаптировался. Учился прямо во время боя. Селин искоса посмотрела на Брунгильду и тут же прищурилась. — Хм... — Что теперь? — устало спросила та. — У тебя лицо человека, который понял, что его ужасная идея внезапно перестала быть ужасной. Брунгильда скрестила руки. — Сасаки — не воин силы. — Да, я уже заметила. Он воин категории «минуточку, я сначала проанализирую собственную смерть». — Он воин адаптации. Селин задумчиво кивнула. — Звучит очень красиво. Как будто кто-то пытался романтизировать хроническое упрямство. Внизу Посейдон смотрел на Сасаки всё тем же ледяным взглядом. Но внутри него уже поднималось раздражение. Тихое. Тяжёлое. Опасное. Перед глазами на мгновение вспыхнул образ другого человека. Адам. Кровь. Глаза смертного, который отказался склониться. После того боя Олимп изменился.Боги начали сомневаться.Начали смотреть на людей иначе. И Посейдон ненавидел это. Для него существовал только один правильный порядок мира: боги выше. Всегда. Без исключений. Люди должны были бояться. Должны были проигрывать. Должны были умирать правильно. А теперь перед ним стоял ещё один смертный. И снова отказывался соблюдать правила. Посейдон атаковал. Быстро. Холодно. Без малейшей эмоции. Но Сасаки двинулся раньше. Не после удара. До. Трезубец прошёл мимо. Селин резко выпрямилась. — Он начал видеть начало траектории… Ещё удар.Сасаки уклонился. Ещё. И ещё. И теперь между ними впервые появился ритм. Страшный. Невозможный. Но ритм. Селин медленно расплылась в совершенно нездоровой улыбке. — Нет, ну вы только посмотрите… Сасаки реально скачал обновление на Посейдона. Даже сам Посейдон заметил изменения.Это было видно по глазам.Потому что лицо у него скорее треснуло бы от гордости, чем нормально выразило эмоцию. Но взгляд…взгляд стал тяжелее. Человек перед ним больше не просто выживал. Он начинал поспевать. И впервые за весь бой Сасаки шагнул вперёд сам. Толпа ахнула. Гёль едва не задохнулась. — Он атакует?! — Етитьская богомыш… — выдохнула Селин, хватаясь за голову. — Всё. Дедушка выбрал насилие. Теперь это официально. Катана взметнулась вверх. Трезубец рванулся навстречу. И когда металл столкнулся с металлом, грохот прокатился по арене так, будто треснуло само небо. На одну короткую секунду мир замер. Потому что впервые… впервые человек не выглядел существом, отчаянно пытающимся выжить рядом с богом. Нет. На одно страшное мгновение показалось, что он действительно способен сражаться с ним на равных. И судя по тому, как напрягся взгляд Посейдона… он тоже это почувствовал. После столкновения катаны и трезубца арена будто на мгновение перестала существовать. Не в красивом поэтическом смысле. Буквально. Шум толпы исчез. Ветер исчез. Даже рев моря за стенами стадиона словно провалился куда-то далеко, оставив после себя только тяжёлое, почти болезненное эхо удара, прокатившееся по камню. Все смотрели вниз. На человека. И на бога. И пытались понять, не сошёл ли мир с ума окончательно. Потому что только что смертный не просто пережил атаку Посейдона. Он встретил её. Лицом к лицу. И не развалился на кровавые философские цитаты. Сасаки медленно отвёл катану назад. Его дыхание стало тяжелее. Одежда висела рваными полосами, пропитанными кровью. По руке стекала алая струйка, а под тканью тихо потрескивали тонкие ледяные печати Селин, скрытые от чужих глаз. Мороз держал раны закрытыми. Боль — приглушённой. Кровь — внутри тела, а не на песке арены. Селин сидела на перилах, поджав одну ногу под себя, и с выражением глубочайшего внутреннего кризиса наблюдала за происходящим. — Ну всё… — пробормотала она. — Теперь я официально соучастница. Гёль нервно повернулась к ней. — Чего?.. — Незаконного продления жизни очень харизматичного дедушки. Она вздохнула и трагично приложила ладонь к груди. — Будда плохо на меня влияет. Раньше я хотя бы пыталась соблюдать правила. — Ты никогда не соблюдала правила, — устало сказала Брунгильда. — Неправда. Один раз я честно простояла в очереди. — И чем закончилось? Селин задумалась. — Ну… пожаром. Но технически я стояла честно. На арене Посейдон стоял неподвижно. Идеально ровная осанка. Идеально спокойное лицо. Идеально холодный взгляд.Но теперь между ним и Сасаки больше не было прежней пропасти. Это чувствовали все. Даже боги на трибунах начали переглядываться тише. Слишком тише. Селин медленно прищурилась. — Ох… мне не нравится эта атмосфера. Гёль нервно сглотнула. — Какая именно? — Та, где человек начинает выглядеть как реальная проблема для олимпийца. Обычно после этого начинается либо историческое событие… либо массовое убийство. Она посмотрела вниз и ткнула пальцем в Сасаки. — А этот дед, между прочим, выглядит так, будто нашёл себе новое хобби. И это было правдой. Сасаки тихо рассмеялся. Не истерично. Не нервно. Наоборот — удивительно искренне.Так смеются люди, которые внезапно понимают, зачем вообще прожили всю свою жизнь. Посейдон смотрел на него без эмоций. Без интереса. Без уважения. Для него человек перед ним всё ещё был смертным существом, которое просто слишком долго отказывалось умереть правильно. Но Сасаки словно совершенно не чувствовал этого давления. Или, что было гораздо хуже, чувствовал — и наслаждался.Он медленно поднял катану. Улыбнулся. И спокойно произнёс: — Я ещё никогда не был так счастлив проигрывать. На трибунах повисла тишина. Даже Арес замолчал. Хотя для Ареса это уже считалось медицинским феноменом. Гёль моргнула несколько раз. — Что… что это вообще значит?.. Селин посмотрела на неё взглядом человека, который только что осознал, что находится в одной комнате сразу с двумя психически ненормальными гениями. — Это значит, что Сасаки окончательно влюбился в процесс собственного выживания. — Это не звучит нормально. — Потому что это ненормально! Нормальные люди рядом с Посейдоном испытывают ужас, панику и предсмертное сожаление! А этот человек сейчас звучит как студент, которому наконец дали интересный экзамен! Сасаки между тем продолжал говорить. Спокойно. Словно обсуждал хорошую погоду, а не собственную потенциальную смерть. — Каждый миг рядом с тобой… делает меня сильнее. Посейдон двинулся.Трезубец исчез. Сасаки шагнул в сторону ещё до удара. Воздух взорвался свистом. Край его рукава разорвало. Но улыбка стала только шире. — Каждый удар… Ещё выпад.Ещё уклонение. — Каждая ошибка… Шаг. Поворот корпуса. Смерть проходит в миллиметре от горла. — Каждый проигрыш… Посейдон атаковал быстрее. Намного быстрее. Но теперь Сасаки уже не выглядел человеком, который чудом выживает. Нет. Он выглядел человеком, который начал понимать структуру хаоса. И это было страшнее любой силы. Брунгильда смотрела вниз не мигая. Впервые за весь бой в её глазах появилось что-то опасное. Надежда. Настоящая. Селин заметила это мгновенно и тихо присвистнула. — О да. — Что? — нахмурилась Брунгильда. — У тебя лицо человека, который понял, что его безумный план работает. — Сасаки адаптируется. — Да, я вижу. И мне одновременно хочется аплодировать и вызвать лекаря. Она снова посмотрела вниз. — Потому что это уже не «старик пытается выжить». Это «старик медленно превращает божественное убийство в образовательный семинар». На трибуне богов Арес выглядел так, будто его мировоззрение сейчас сломается физически. — Почему он продолжает улыбаться?! — рявкнул он. — Господин Посейдон должен был давно убить его! Гермес тихо поправил перчатку. — Думаю… проблема именно в этом. — В чём?! — Господин Сасаки становится сильнее прямо во время боя. Арес уставился на него так, будто Гермес только что предложил ему решить философский парадокс. — Это невозможно. — Для большинства — да. Гермес чуть улыбнулся. — Но этот человек всю жизнь превращал поражения в опыт. Потом посмотрел на Селин и тихо произнес: — К тому же у него есть очень сильная поддержка. Внизу Сасаки снова ушёл от удара.И внезапно… шагнул вперёд сам. Толпа ахнула. Даже Гёль пискнула и вцепилась в штанину Селин. — Он опять атакует?! — Да… — выдохнула Селин. — Всё. Всё. Дед окончательно потерял инстинкт самосохранения. Катана взметнулась вверх. Трезубец рванулся навстречу. Грохот столкновения разнёсся по арене. Раз. Второй. Третий. И впервые удары перестали выглядеть как односторонняя казнь. Теперь это был обмен. Настоящий. Посейдон заметил это тоже. И именно тогда атмосфера изменилась окончательно. Селин почувствовала это первой.Её улыбка исчезла. Полностью. По позвоночнику пробежал ледяной холод. Она слишком хорошо знала этот взгляд. Эту тишину. Эту неподвижность. Селин смотрела вниз. На Посейдона. И впервые за весь бой в её глазах мелькнул настоящий страх. Не тревога. Не напряжение. Страх. — Всё было слишком весело, да?.. — нервно усмехнулась она. — Конечно. Вселенная не могла позволить мне насладиться моментом. Посейдон сделал шаг вперёд. И пространство содрогнулось. Воздух стал тяжёлым настолько, что у некоторых зрителей перехватило дыхание. Море за стенами арены взревело. Камень под ногами олимпийца треснул. Его глаза стали ледяными. Не метафорически. В них исчезло вообще всё. Ни раздражения. Ни высокомерия. Ни скуки. Только абсолютное намерение уничтожить. Сасаки почувствовал это мгновенно. Улыбка осталась. Но взгляд стал серьёзнее. В голове снова вспыхнули тысячи сценариев.Тысячи смертей. Тысячи вариантов будущего. И впервые за весь бой… почти каждый из них заканчивался катастрофой. Посейдон медленно поднял трезубец. Арена задрожала. Селин побледнела.И это напугало Гёль сильнее всего. — Селин?.. Та сглотнула. А потом нервно рассмеялась тем самым смехом, который обычно предшествовал либо гениальному плану, либо очень плохим решениям. — Ну… — тихо сказала она. — Что могу сказать. Она посмотрела вниз на арену. — Сейчас начнётся настоящий ад.