Не богиня, а стихийное бедствие

Арена молчала. После грохота рушащихся рун, после рева стихий, после чудовищного давления силы Одина эта тишина казалась почти невозможной. Она опустилась на стадион медленно, тяжело, словно сам мир наконец позволил себе выдохнуть. Никто не двигался. Люди на трибунах сидели с широко раскрытыми глазами, всё ещё не понимая, что бой действительно закончился. Боги смотрели на разрушенную арену так, будто впервые за вечность потеряли дар речи. Каменные колонны были расколоты. Пол арены проваливался огромными трещинами, в которых догорали остатки древних рун. Воздух дрожал от остаточной энергии, но то ужасающее давление, что всё это время висело над Рагнарёком, исчезло. Полностью. И именно тогда все это почувствовали. Облегчение. Оно прокатилось по трибунам почти осязаемой волной. Люди хватались за грудь, будто только сейчас заметили, что всё это время не могли нормально дышать. Некоторые боги медленно закрывали глаза. Кто-то нервно смеялся. Кто-то плакал, даже не пытаясь скрыть слёз. Словно с их душ сорвали многовековые цепи. Посреди разрушенной арены стояла Селин. Точнее — пыталась стоять. Её тело дрожало от истощения. Кровь медленно стекала по рукам, по ногам, капала с кончиков пальцев на раскалённый камень. Разорванная одежда была пропитана кровью почти полностью, но Селин будто не замечала этого. Она смотрела перед собой пустым, уставшим взглядом. Будто всё закончилось не только вокруг неё, но и внутри. Сделав шаг, она пошатнулась. В следующую секунду рядом уже оказался Гермес, подхватывая её под руку прежде, чем она упала. — Осторожнее, сестренка, — тихо произнёс он, и впервые за всё время его голос звучал не привычно лёгким и насмешливым, а по-настоящему взволнованным. С другой стороны к ним подошёл Сасаки. Даже он выглядел непривычно серьёзным, хотя через мгновение всё же попытался улыбнуться своей привычной кривоватой улыбкой. — Вот это да… — протянул он, качая головой. — Знаешь, Селин, после такого мне даже немного обидно. Она медленно перевела на него взгляд. — Обидно?.. — Конечно. — Он развёл руками. — Я-то думал, что был нужен тебе как великий мечник и герой человечества. А теперь выясняется, что ты могла превратить Посейдона в дрова минут за пять и без моей помощи. Селин тихо хрипло усмехнулась. Улыбка вышла слабой, почти болезненной, но живой. — Не преувеличивай… — выдохнула она. — Ты был полезен. — «Полезен»? — возмущённо переспросил Сасаки. — Это худшая похвала, которую я слышал за последние лет четыреста. Гермес невольно усмехнулся, но улыбка быстро исчезла с его лица, когда он почувствовал, как тяжело Селин дышит. Он осторожно коснулся её плеча. — Ты серьёзно ранена. — Пустяки… А вот то, что у меня вся одежда порвана, обидно... — Селин. Она прикрыла глаза. Её голос стал тише. — Странно… — пробормотала она. — Почему-то именно сейчас мне так спокойно… Гермес внимательно посмотрел на неё. И понял. Она не чувствовала боли. Не потому что ран было мало. Наоборот. Тело просто больше не справлялось. Но Селин, казалось, этого не понимала. Или не хотела понимать. Она стояла посреди разрушенного мира и выглядела… счастливой. Будто впервые за долгое время перестала с чем-то бороться. Гермес медленно поднял взгляд на трибуны, а затем мягко коснулся её подбородка. — Посмотри наверх. Селин послушно подняла голову. И замерла. Тысячи людей стояли. Аплодисменты сначала были редкими, неуверенными, но с каждой секундой становились всё громче. Люди плакали, смеялись, обнимали друг друга. Даже многие боги поднялись со своих мест. Сейчас перед ними стояла та, кто подарил им свободу. Селин смотрела на трибуны так долго, словно не могла поверить в происходящее. — Они… счастливы… — едва слышно сказала она. — Потому что ты их освободила, — ответил Гермес. Она медленно вдохнула. Глубоко. Спокойно. И вдруг улыбнулась — по-настоящему. Тихо, устало, почти по-детски. — Значит… всё было не зря… Мир перед глазами дрогнул. Аплодисменты стали далёкими. Голоса растворялись один за другим. Селин нахмурилась, будто пытаясь удержаться в сознании, но ноги внезапно подкосились. — Селин? — Гермес резко подался вперёд. Она уже не слышала его. — Селин! Её тело окончательно обмякло у него на руках. И тьма поглотила всё. В палате Будды было невыносимо душно. Никто не открывал окна, но воздух всё равно казался тяжёлым, будто сама тревога имела вес. Шива ходил по комнате так быстро, что его шаги давно превратились в раздражающий ритм. Он запускал пальцы в волосы, резко выдыхал, снова начинал ходить и каждые несколько секунд бросал взгляд на экран, где ещё недавно показывали арену. На экране была кровь. Разрушенная арена. И пустота там, где раньше стоял Один. Шива резко отвернулся. — Будда… Тот стоял возле стены, неподвижный, как статуя. Слишком неподвижный. Его руки были скрещены на груди, но пальцы едва заметно сжимались сильнее обычного. — Скажи, что она жива. Будда не ответил сразу. Он смотрел в экран так, будто пытался увидеть там что-то, недоступное остальным. — Пока ещё да, — тихо произнёс он наконец. Шива резко поднял голову. — Что значит «пока ещё»?! Будда медленно закрыл глаза. — То и значит. В комнате повисла тяжёлая тишина. Шива нервно усмехнулся, но в этом звуке не было ни капли веселья. — Она же стояла… — пробормотал он. — Чёрт возьми, она стояла… — На одной силе воли, — спокойно сказал Будда. — Но стояла! Будда ничего не ответил. И это молчание пугало сильнее любых слов. Внезапно двери палаты распахнулись. Гермес вошёл быстро, почти вбежал внутрь, держа Селин на руках. И весь воздух в комнате словно исчез. Шива застыл. На мгновение ему показалось, что это не она. Слишком тихая. Слишком неподвижная. Селин выглядела так, будто просто уснула после очередной безумной выходки. На её лице не было боли. Только странное спокойствие. Но кровь… Кровь была повсюду. Она стекала по рукам Гермеса, капала на пол, оставляя за ним тёмные следы. Медицинские боги мгновенно бросились к ней. — Быстро сюда! — Осторожно, раны продолжают разрушаться! — Давление падает! — Где регенерационные печати?! Шива сделал шаг вперёд, но тут же остановился. Он впервые не знал, что делать. Впервые за долгое время он был по-настоящему напуган. Будда подошёл к кровати медленно. Очень медленно. Будто боялся увидеть то, что уже и так понимал. Когда Селин уложили на постель, её голова слегка повернулась набок. Несколько прядей прилипли к окровавленной щеке. Она выглядела удивительно мирной. Слишком мирной. Будда долго смотрел на неё молча. Потом медленно поднял руку и осторожно убрал волосы с её лица. Тёплая. Ещё тёплая. Но с каждой минутой её дыхание становилось всё слабее. И впервые за очень, очень долгое время Будда почувствовал страх, от которого невозможно было спрятаться даже за улыбкой.