Соль и пепел

      Утро пришло незаметно, прокравшись в просторные покои Красного Замка робкими лучами солнца. Люцерис проснулся не сразу, словно выныривая из глубокого омута сна на поверхность реальности. Сначала он почувствовал тепло — не обжигающее, летнее пекло, а мягкое, уютное, исходящее от нагретого за ночь воздуха комнаты. Затем его кожи коснулась приятная, расслабляющая тяжесть одеяла, укрывавшего его до самого подбородка. И лишь после этого, с глухой неохотой он открыл глаза.       Несколько долгих секунд он просто лежал неподвижно, глядя вверх на незнакомый, сложный узор лепнины на высоком потолке. Воспоминания возвращались медленно, по кусочкам, складываясь в единую картину вчерашнего дня. Свадьба. Валирийский обряд. Красный Замок. И всё, что произошло после — когда шум праздника стих, сменившись гулкой тишиной этих королевских покоев, где остались лишь они вдвоём.       Щёки мгновенно потеплели, залившись предательским румянцем, который, казалось, можно было увидеть даже в темноте. Люк резко натянул одеяло выше, пытаясь спрятаться под ним, словно ребёнок, застигнутый за шалостью.       — Доброе утро.       Проклятье. Он совсем забыл, что не один. От осознания этого сердце пропустило удар, а затем забилось вдвое быстрее.       Эймонд лежал рядом на боку, подперев голову рукой. Он наблюдал за пробуждением Люцериса уже какое-то время, терпеливо ожидая, пока тот проснется.       — Не смотри так, — пробормотал омега, упорно продолжая смотреть в потолок и боясь повернуть голову.       — Как? — голос Эймонда был низким, бархатистым и чуть хриплым со сна.       — Как будто это смешно, — уточнил Люк, чувствуя, как кровь приливает к лицу ещё сильнее.       — Немного смешно, — легко согласился альфа. В его тоне не было злобы, только тёплая насмешка.       — Эймонд.       Тот лишь тихо усмехнулся, и этот короткий звук отозвался приятным теплом где-то глубоко в груди Люцериса, заставив его на мгновение забыть о смущении. Чтобы скрыть лицо, Люк отвернулся к окну. За стеклом уже вовсю светило солнце, обещая ясный, жаркий день. Где-то далеко, за толстыми стенами замка, начинала шуметь просыпающаяся Королевская Гавань: скрипели повозки, лениво перекрикивались торговцы, лаяли собаки. Он сделал глубокий вдох, надеясь, что прохладный воздух поможет ему перестать краснеть. Не помог. Совершенно.       — Ты очень быстро уснул, — продолжил Эймонд всё с той же едва уловимой, дразнящей интонацией, которая теперь звучала прямо над ухом.       Омега издал тихий стон отчаяния и уткнулся лицом в подушку, пряча горящие щёки.       — Пожалуйста, не начинай, — глухо проговорил он в ткань.       — Я просто констатирую факт, — невозмутимо ответил альфа. Его рука, тяжёлая и уверенная, легла на спину Люку между лопаток.       — Эймонд.       — Что?       — Не надо.       — Почему?       — Потому что мне и так неловко, — признался Люцерис, наконец поворачивая голову и встречаясь взглядом с супругом. Глаз Эймонда пронзительно смотрел на него без тени издёвки, с какой-то новой, непривычной нежностью.       На несколько секунд воцарилась тишина. Она не была напряжённой или давящей. Первым её нарушил Эймонд.       — Ты уснул ещё до того, как я начал приводить всё в порядок, — неожиданно произнёс он, и в его тоне проскользнули странные нотки.       Люк медленно повернул голову и недоверчиво посмотрел на него. Один глаз был прищурен от бьющего в окно утреннего солнца, делая его взгляд одновременно сонным и настороженным.       — Что? — переспросил он.       — Ты отключился, — повторил альфа.       — Я не отключался, — возмутился Люцерис, чувствуя, как к щекам снова приливает жар, теперь уже по совершенно иной причине.       — Уснул. Это звучит лучше? — уточнил Эймонд, и улыбка на его лице начала становиться все шире и шире.       Люк глухо застонал и закрыл лицо руками. Локтями он упёрся в матрас.       Семеро, дайте мне сил.       Он никогда больше не выйдет из этих покоев. Никогда. Он велит замуровать дверь и будет жить здесь до конца своих дней, питаясь стыдом и воспоминаниями. Умереть от голода казалось ему сейчас более предпочтительным исходом, чем продолжать этот разговор.       — Если тебе интересно, — продолжил Эймонд уже гораздо спокойнее, без тени прежней издёвки, лишь с мягкой уверенностью, — я принёс таз с тёплой водой. Вытер тебя... аккуратно. Помог устроиться удобнее на подушках, укрыл тебя и только потом лёг сам.       Омега медленно убрал руки от лица. Его изумлённый, неверящий взгляд встретился с прямым взглядом Эймонда.       — Ты серьёзно?       — Да.       — И не разбудил?       — Ты выглядел таким уставшим... и таким безмятежным.       — О...       Это было всё, что он смог сказать. Потому что внезапно стало очень тихо. И очень тепло. Не из-за одеяла или ласкового солнца, чьи лучи играли на стене. Из-за чего-то другого, что разливалось в груди, мешая дышать и заставляя сердце биться чаще. Это чувство было незнакомым, но пугающе приятным.       Эймонд говорил об этом так буднично, так спокойно, будто ничего особенного не сделал — просто выполнил свой долг. А для Люка это почему-то оказалось важным. Очень важным. Этот простой, интимный жест заботы значил больше любых золотых кубков, фамильных гербов или громких клятв у алтаря.       Он некоторое время молчал, переваривая услышанное и пытаясь совладать с бурей эмоций внутри. Потом его тело само приняло решение раньше разума: он осторожно, почти незаметно придвинулся чуть ближе по широкой кровати. Совсем немного, буквально на какой-то дюйм. Но Эймонд сразу заметил.       — Что?       — Ничего, — тут же смутился Люк, жалея о своём порыве.       — Люцерис.       — Я сказал, ничего! — его голос предательски дрогнул.       Эймонд приподнял бровь в немом вопросе, и этот жест вдруг показался омеге невыносимо милым в своей сдержанности. Люк тяжело вздохнул, собираясь с силами. А потом, пока сам не успел передумать или струсить окончательно, он резко приподнялся на локте и наклонился вперёд. Он легко коснулся губами щеки Эймонда — там, где начиналась острая скула. Всего на мгновение. Поцелуй был почти невесомо-быстрым, как касание крыла бабочки. После чего Люцерис немедленно рухнул обратно на кровать и попытался спрятаться обратно в подушку с головой.       — Семеро... — прошептал он в ткань, чувствуя, как горят уши.       Пауза затянулась на целую вечность.       — Это был поцелуй? — наконец нарушил тишину альфа. В его голосе звучало искреннее любопытство и плохо скрытое веселье.       Люк издал звук, похожий на стон раненого зверя, и натянул одеяло до самого носа.       — Нет!       — Интересно.       — Эймонд!       — Потому что мне показалось именно так, — невозмутимо продолжил он, явно наслаждаясь смущением омеги.       — Замолчи!       В отчаянии Люцерис нашарил подушку и со всей силы бросил её в ухмыляющееся лицо альфы. Эймонд даже не попытался увернуться. Он лениво поймал снаряд одной рукой и тихо рассмеялся, откладывая его в сторону. Смех стих, растворившись в тишине комнаты. Он приподнялся на локте и, глядя Люку прямо в глаза, вдруг положил свою ладонь поверх руки омеги, которая судорожно сжимала край одеяла. Без насмешки. Без шуток. Просто накрыл его руку своей большой, тёплой ладонью, крепко, но бережно удерживая её.

***

      Собирались они долго. Не потому, что спешили, а наоборот. Процесс одевания превратился для Люцериса в изощрённую пытку промедлением, и он всячески оттягивал момент выхода, находя всё новые и новые предлоги задержаться в спасительном уединении покоев. Там, за массивными створками дверей, его ждал весь Красный Замок. А значит — неизбежные слухи, колкие вопросы, нездоровое любопытство придворных и сотни, если не тысячи, чужих глаз, которые будут оценивать каждый его шаг, искать следы вчерашней ночи на его лице и шептаться по углам.       — Ты нервничаешь, — голос Эймонда прозвучал не как вопрос, а как спокойная констатация факта. Он стоял у окна, уже полностью одетый, и наблюдал за метаниями своего юного супруга с лёгкой ухмылкой.       — Нет, — тут же возразил Люк, даже не обернувшись. Его пальцы судорожно теребили серебряную застёжку на вороте рубашки, которая никак не хотела поддаваться.       — Да.       — Нет.       — Люцерис.       Омега тяжело вздохнул и наконец повернулся к нему. В его взгляде читалась смесь упрямства и плохо скрываемой паники.       — Эймонд, — произнёс он тем же тоном, словно ведя диалог глухих.       — Ты уже пять минут поправляешь один и тот же рукав, — продолжил альфа, кивком указывая на левую руку Люка. — Твоя суета выдаёт тебя с головой. Ты переминаешься с ноги на ногу так, будто тебе срочно нужно отлучиться.       Люцерис немедленно убрал руки, сжав их в кулаки за спиной. Проклятье. Эймонд снова оказался прав. Этот невыносимый человек видел его насквозь, читал каждую эмоцию так же легко, как придворный писец королевский указ.       Альфа, видя его смятение, перестал улыбаться. Он сделал несколько шагов и остановился прямо перед ним. Их взгляды встретились.       — Послушай меня, — начал он, а его тон стал серьёзнее. — Я знаю, о чём ты думаешь. О шепотах, о взглядах. Но сегодня я хочу, чтобы ты смотрел только на меня. Слышишь? Только на меня.       Он протянул руку и легонько коснулся подбородка Люка, заставляя того поднять голову.       — Что бы ни случилось за этими дверями, кто бы что ни сказал... мы пройдём через это вместе. И если чей-то взгляд покажется тебе слишком дерзким или слово — неуместным, просто посмотри на меня. Я буду рядом.       Его слова подействовали как глоток свежего воздуха. Паника, сжимавшая грудь омеги ледяной рукой, немного отступила, уступая место робкому теплу. Он несмело накрыл ладонью руку Эймонда, лежащую на его щеке.       — Хорошо, — прошептал он.       Эймонд удовлетворённо кивнул и отошёл к двери, давая ему возможность закончить сборы. Одевшись, он подошёл к высокому зеркалу в резной раме. Отражение показало молодого мужчину с бледной кожей и огромными, чуть испуганными глазами. Он выглядел хрупким рядом с мощной фигурой альфы. Собственное отражение показалось ему жалким.       — Ты выглядишь прекрасно, — раздался голос Эймонда у самого уха. Он подошёл бесшумно, словно кот. — Как истинный Веларион. Достойный представитель своего дома.       Люк посмотрел на их отражения. Контраст был разительным: свет и тьма, лёд и пламя. И всё же, стоя плечом к плечу, они выглядели... правильно. Завершённо.       — Готов? — спросил Эймонд, протягивая ему руку.       Люцерис глубоко вдохнул, собираясь с духом, и вложил свою дрожащую ладонь в сильную руку супруга. Прикосновение было уверенным и надёжным.       — Готов, — выдохнул он.       Когда тяжёлые двери покоев наконец открылись с протяжным, низким скрипом, впуская их в прохладный полумрак коридора, Люк понял одну крайне неприятную вещь. Он катастрофически недооценил скорость распространения слухов в этом улье, где каждый камень, казалось, был пропитан чужими тайнами и шёпотом.       Первая же служанка, вывернувшая из-за угла с огромной охапкой чистого белья, застыла на месте как вкопанная. Её глаза округлились до размеров двух медных блюдцев. Она смотрела не просто на двоих мужчин, а на них — вместе, рука об руку. Затем она покраснела, осознав, на что именно смотрит. Неловко, почти комично запутавшись в собственных ногах, она поспешила прочь так быстро, что чуть не уронила свою ношу, прижимая её к груди словно щит от чужих взглядов.       Следующими жертвами их появления стали двое скучающих стражников у поворота к главной лестнице. Их ленивые позы, расслабленные спины и полуприкрытые веки вмиг сменились идеальной стойкой «смирно». Они провожали их взглядами, в которых смешались шок, любопытство и плохо скрываемое желание немедленно поделиться новостью со всем гарнизоном.       Затем им навстречу попалась стайка молоденьких фрейлин, тащивших стопки вышитых подушек. Девушки едва не столкнулись друг с другом, пытаясь одновременно и разглядеть диковинную пару, и сделать вид, что ничего особенного не происходит. Одна из них споткнулась о собственный подол, вызвав тихое хихиканье подруг, которое тут же оборвалось под суровым взглядом Эймонда.       Завершил эту процессию какой-то сутулый придворный писец с чернильными пятнами на костяшках пальцев. Он так засмотрелся им вслед, выглядывая из-за своего пергамента, что едва не вписался лбом в стену, лишь в последний момент успев выставить вперёд руку.       — Они смотрят, — прошипел Люцерис сквозь зубы. Чувствуя, как пылают уши, он опустил голову ещё ниже.       — Да, — спокойно подтвердил Эймонд, даже не поворачивая головы. Его голос был ровным, лишённым всяких эмоций.       — Это ужасно, — простонал Люк.       — Это двор, — философски заметил альфа, сворачивая в более широкий коридор.       — Ненавижу двор, — выдохнул Люцерис.       — Ты живёшь здесь меньше суток, — напомнил ему Эймонд с лёгкой насмешкой.       — Уже достаточно, — парировал омега. — Я чувствую себя диковинным зверем в королевском зверинце, которого выпустили погулять по саду для увеселения публики.       К тому моменту, когда они подошли к массивным дверям королевской трапезной, гул голосов внутри уже стих. Разговоры оборвались на полуслове, сменившись звенящей, почти осязаемой тишиной. Будто кто-то невидимый и всесильный предупредил всех собравшихся заранее, дав им время подготовиться к этому зрелищу. Возможно, так и было: в Красном Замке у стен были не только длинные уши, но и быстрые ноги многочисленных гонцов и слуг, разносящих вести быстрее ветра.       Двойные двери распахнулись перед ними усилиями двух молчаливых гвардейцев. На пороге Люк замешкался всего на долю секунды, но Эймонд мягко, но настойчиво потянул его вперёд. Люцерис сделал глубокий вдох, мысленно готовясь шагнуть в самый центр назревающей бури. Воздух в зале показался ему густым и тяжёлым, пропитанным сотнями устремлённых на него взглядов. Он физически ощущал тяжесть этого внимания, оно давило на плечи, мешало дышать. Но рядом была твёрдая, несгибаемая опора, и эта мысль придала ему сил поднять голову и переступить порог.       В зале собралась вся семья. Тяжёлые дубовые двери с глухим стуком закрылись за их спинами, отсекая последние отголоски внешнего мира. В воздухе висел густой, почти осязаемый аромат жареного кабана с можжевельником, пряных соусов на основе драконьего перца и дорогого дорнийского вина, но омега чувствовал лишь сухой, колючий запах чужого внимания — смеси любопытства, осуждения и скрытой враждебности.       Алисента восседала во главе стола на массивном кресле. Её спина была неестественно прямой, а лицо — непроницаемой маской. По правую руку от неё расположился Эйгон, уже успевший осушить свой первый кубок с вином и теперь с нескрываемым, плотоядным любопытством разглядывающий новоприбывших поверх серебряного края. Рядом с ним сидела Хелейна, чьи глаза обычно смотрели куда-то сквозь реальность, но сейчас они были сфокусированы на них, и в глубине её зрачков плясали искорки сдержанного веселья. Несколько близких родственников, чьи имена и титулы всё ещё путались в голове Люка, образовали плотное кольцо вокруг центральной троицы, словно планеты-спутники вокруг солнца. За их спинами маячили пара доверенных советников и множество слуг, замерших в ожидании приказов так неподвижно, что казались частью интерьера. Все одновременно, как по команде марионеток одного кукловода, повернули головы и посмотрели на вошедших.       Люцерис почувствовал себя крайне неуютно под этим перекрестным огнём взглядов. Ему казалось, что его рассматривают как редкую диковинку, привезённую из-за Узкого моря для забавы двора, или, что было ещё хуже, как беглеца, которого наконец поймали и привели к ответу. Он инстинктивно сделал крошечный шаг назад, ища спасения, но наткнулся спиной на твёрдую грудь Эймонда. Тот, разумеется, выглядел совершенно спокойным. Если он и ощущал напряжение, то никак этого не показывал. Он двигался с ленивой грацией хищника, для которого этот зал был родной стихией, а все присутствующие — либо добычей, либо конкурентами.       — Доброе утро, — произнёс он ровным, глубоким голосом, который без труда разнёсся по всему залу, нарушая звенящую тишину.       Эйгон немедленно расхохотался, откинувшись на спинку кресла. Его смех был громким, раскатистым и немного издевательским, лишённым всякого намёка на братскую любовь.       — Для тебя — определённо доброе. Я бы даже сказал, великолепное. Ты выглядишь... отдохнувшим. И посвежевшим.       — Эйгон, — в голосе Алисенты прозвучало холодное предостережение.       — Что? — невинно отозвался тот, поднимая руки в примирительном жесте, хотя улыбка не сходила с его лица.       Не обращая больше ни малейшего внимания на брата, Эймонд мягко, но настойчиво подвёл Люка ближе к столу. Он занял своё привычное место по левую руку от матери, тем самым замыкая круг.       — Матушка, — произнёс он, склоняя голову ровно настолько, насколько требовал этикет, не более и не менее.       Алисента внимательно посмотрела сначала на своего среднего сына. Её взгляд был холодным и оценивающим, словно она взвешивала его на невидимых весах. Затем она перевела его на омегу, изучая его бледное лицо, припухшие веки и пылающие уши так, словно видела впервые. И после этого снова посмотрела на Эймонда. В этом молчаливом обмене взглядами, занявшем всего несколько секунд, читалось всё: и материнская тревога за репутацию семьи, и холодный политический расчёт, и попытка понять, сколько именно важных событий произошло без её ведома и участия.       — Принц Люцерис, — наконец произнесла она, и её слова прозвучали как официальное объявление войны.       — Ваше Высочество, — выдохнул Люк, неловко поклонившись. Голос его дрогнул.       — Добро пожаловать в Красный Замок, — продолжила вдовствующая королева. Голос её звучал безупречно вежливо и ровно, как у опытной актрисы на сцене, выучившей роль наизусть. Но Люк сразу понял, наученный горьким опытом общения с придворными змеями Дрифтмарка: эта вежливость — лишь тонкий лёд над бушующей водой. За ней скрывается стальной стержень и бесконечный поток вопросов, которые обязательно будут заданы. И он оказался прав.       Едва все заняли свои места и слуги начали разносить первые блюда, Алисента отложила льняную салфетку с вышитой монограммой. Она выпрямилась ещё сильнее, хотя это казалось невозможным, и перешла от вежливых расшаркиваний к делу. Её тон не оставлял пространства для манёвра или двусмысленности; он был холоден и остёр, как скальпель мейстера.       — Когда именно вы прибыли в столицу? — вопрос прозвучал как начало допроса.       — Вчера ночью, — так же прямо ответил Эймонд, отрезая кусок мяса. Он даже не поднял глаз от тарелки.       — И решили никого не уведомить о своём прибытии?       — Да.       Люк, сидевший по правую руку от него, почувствовал, как его собственная рука, державшая кубок, едва заметно дрогнула.       — Почему?       — Так было проще.       Алисента закрыла глаза. Медленно вдохнула носом, явно пытаясь удержать себя в руках и не дать волю эмоциям перед всеми. Затем так же медленно выдохнула и открыла их снова. Её взгляд стал ещё более тяжёлым и пронзительным, способным, казалось, прожечь камень.       — Эймонд.       — Да?       — Ты тайно привёз сюда своего супруга.       — Да.       — Провёл Валирийский обряд.       — Да.       — Без семьи. Без свидетелей. Без огласки.       — Да.       Люцерис начал подозревать, что Эймонд специально отвечает настолько кратко и односложно, чтобы довести мать до белого каления своей ледяной невозмутимостью. Это была его излюбленная тактика — лишать противника эмоционального преимущества. По лицу Эйгона, который сидел напротив, было видно: он думает то же самое и получает от этого нескрываемое удовольствие. Он даже перестал есть, подперев щёку кулаком и с интересом наблюдая за этой словесной дуэлью, словно за турниром.       — Почему? — наконец спросила Алисента. На этот раз её голос прозвучал тише, но в нём слышалась закалённая сталь. Это был вопрос не из праздного любопытства, а из необходимости понять мотивы.       Эймонд отложил серебряный кубок в сторону. Он посмотрел на мать прямо, открыто и без тени улыбки, которая могла бы смягчить его слова.       — Потому что это был наш обряд.       — Семья должна была присутствовать. Это традиция! Это политика!       — Семья присутствовала на свадьбе, — парировал альфа всё тем же ровным тоном. — Там, на Дрифтмарке, было всё: политика, традиции, лорды. Пышная мишура для чужих глаз.       — Я говорю о Валирийском обряде!       — А я говорю о том, что он касался нас двоих. И никого больше.       Наступила тишина, в которой было слышно лишь позвякивание посуды где-то в дальнем углу зала. Люк понял, что пора вмешаться. Он сделал глубокий вдох, собираясь с мыслями, и заговорил, глядя в основном на Алисенту.       — Мы оба этого хотели, — его голос прозвучал твёрже, чем он ожидал. — На Дрифтмарке свадьба принадлежала лордам и домам. Это был союз Веларионов и Таргариенов. Праздник для истории. А этот обряд... этот обряд принадлежал только нам двоим. Это было наше личное дело. Наша первая настоящая ночь вместе, которую мы не хотели делить ни с кем.       Алисента внимательно изучала его лицо. Секунду. Другую. Она словно искала в его глазах ложь, слабость или скрытый умысел. Затем её собственные плечи, до того напряжённые, едва заметно расслабились. Напряжение в воздухе спало, сменившись чем-то иным.       — Теперь я понимаю, почему вы нашли общий язык, — произнесла она наконец, и на её губах появилась лёгкая, усталая полуулыбка.       Эйгон тут же воспользовался моментом:       — Потому что оба упрямые как сто ослов?       — Именно так, — кивнула Алисента, бросив на старшего сына предостерегающий взгляд, но в её глазах плясали весёлые искорки.       Хелейна тихо рассмеялась. Даже Люцерис не смог сдержать улыбки, чувствуя, как колоссальное напряжение наконец-то отпускает его плечи. Оно осталось в воздухе, но уже не было таким удушливым.       — А как же ваши вещи? Драконы, в конце концов? — подал голос кто-то из дальних родственников, возвращая всех к практическим вопросам.       — Корабли уже должны скоро приплыть — я сказал им выйти в море с рассветом, — ровным голосом ответил Эймонд, вновь берясь за кубок. — А вместе с ними Вхагар и Арракс.

***

      После завтрака Эймонд решил показать Люцерису замок. И это оказалось куда интереснее, чем Люк ожидал. Он представлял себе скучную, формальную экскурсию по парадным залам с их золочёной лепниной и толпами слуг, но Эймонд повёл его совершенно иным путём — путями, которые знал, казалось, только он один.       Они начали с подъёма на древние внешние стены Красного Замка. Здесь, на высоте птичьего полёта, ветер был пронизывающим и холодным, а камень под ногами, отполированный до гладкости стекла тысячами пар сапог стражников за сотни лет, казался живым.Отсюда открывался головокружительный вид на Королевскую Гавань: черепичные крыши спускались к заливу ярусами, а вдалеке, словно гигантские часовые, возвышались Септа Бейлора и Драконье Логово.       Затем они спустились во внутренние дворы, минуя главные ворота. Эти пространства были гулкими и пустынными, мощённые старой брусчаткой, где каждый шаг отдавался эхом от высоких, лишённых окон стен. Здесь пахло сыростью, пылью и вековой историей. Они прошли мимо казарм городской стражи, откуда доносился звон стали и грубые окрики сержантов, тренирующих новобранцев.       Эймонд провёл его через укромные сады, спрятанные от посторонних глаз за высокими, идеально подстриженными живыми изгородями. Это было царство тишины и покоя, где воздух был густо напоен сладким ароматом роз, жасмина и цветущих апельсиновых деревьев, привезённых из Дорна. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь листву, рисовали на земле причудливые узоры.       Из садов они попали в лабиринт старых башен, многие из которых давно пустовали. Поднимаясь по крутым винтовым лестницам, они заглядывали в пыльные бойницы, откуда открывались виды на совершенно другие уголки столицы — на шумный порт или на кривые улочки Блошиного Конца. В одной из таких башен Люк заметил старую паутину, в которой застрял высохший скелет маленькой птицы.       Завершилась их прогулка там, где Люк меньше всего ожидал очутиться так скоро, — в библиотеке Красного Замка. Огромный круглый зал был пропитан запахом пергамента, книжной пыли и воска от тысяч свечей, сгоревших здесь за века. Тишина здесь была абсолютной, почти священной.       — Ты знаешь весь замок наизусть, — с удивлением и лёгким благоговением заметил Люцерис, когда они поднимались по узкой, тёмной винтовой лестнице в одной из западных башен, о существовании которой он даже не подозревал. Лестница была такой тесной, что им приходилось идти гуськом.       — Почти, — без тени хвастовства или самодовольства ответил альфа, идущий впереди. Его голос эхом отражался от каменных стен.       — Это пугает, — признался Люк, стараясь не отставать. Ему приходилось придерживать рукой стену, чтобы сохранить равновесие.       — Это полезно, — коротко бросил Эймонд.       — Для чего? — не унимался Люцерис, которому становилось всё любопытнее. — Для политики? Для плетения интриг?       — Для выживания, — отрезал Эймонд, и в его низком голосе прозвучала такая стальная, непреклонная уверенность, что у Люка по спине пробежал неприятный холодок, словно он прикоснулся к обнажённому клинку.       Омега остановился на секунду, поражённый серьёзностью тона. Он посмотрел на широкую спину шагающего впереди супруга. Эймонд выглядел абсолютно серьёзным. В его единственном, пронзительном глазу, который он на мгновение обернул к Люку, не было ни капли насмешки. Он не шутил. Он говорил о вещах, которые знал не из книг и не из рассказов менестрелей. Он говорил об этом как солдат, видевший настоящую битву.       К вечеру, когда солнце начало клониться к горизонту, окрашивая небо над Королевской Гаванью в тревожные, кроваво-красные тона, они поднялись на одну из самых высоких открытых галерей Красного Замка. Сюда редко кто поднимался без особой надобности или королевского указа. Здесь было ветрено и одиноко, а каменные плиты пола были холодными, но вид... отсюда открывалась вся Королевская Гавань как на ладони, и дух захватывало от её масштаба.       Тысячи и тысячи домов простирались до самого горизонта, сливаясь в единый, пульсирующий жизнью каменный ковёр. Вдали, у самого края видимости, виднелся огромный порт — настоящий лес мачт, где, словно муравьи, суетились люди в доках. За ним блестела узкая, тёмная полоска моря — Черноводный залив, по которому скользили последние солнечные блики. Город казался бескрайним морем красных черепичных крыш, прорезанных тёмными, извилистыми нитями улиц и переулков. Над всем этим поднимались сотни тонких струек дыма из многочисленных очагов и кузниц, которые вечерний ветер медленно сносил в сторону моря, смешивая с морским туманом.       Люцерис долго молчал, облокотившись на холодный каменный парапет и просто разглядывая этот гигантский живой организм. Это был совершенно другой мир. Совсем не похожий на туманный, продуваемый всеми ветрами Дрифтмарк с его солёным запахом моря и криками чаек. Совсем не похожий на дом. Здесь пахло дымом, специями и нечистотами.       — Скучаешь? — тихо спросил Эймонд. Он стоял рядом, всего в полушаге, но не касался его. Он не смотрел на Люка, его единственный пронзительный глаз был устремлён туда же, в бескрайнее море крыш, словно он пытался охватить взглядом всё это великолепие и уродство одновременно.       — Немного, — признался омега после долгой паузы. Ветер тут же унёс его слова, но он знал, что Эймонд услышал.       — Это пройдёт.       — Откуда ты знаешь? Ты ведь никогда не скучал по Дрифтмарку. Для тебя дом всегда был здесь.       — Потому что теперь у тебя будет новый дом, — просто сказал альфа. Он произнёс это без пафоса и снисхождения, словно констатируя очевидный факт, самую простую вещь в мире.       Люк повернулся к нему. Ветер трепал серебристо-белые волосы Эймонда, отбрасывая их с его лица и открывая резкие, хищные черты. В этот момент он выглядел не грозным принцем-консортом с пугающей репутацией, не одноглазым чудовищем. Он выглядел просто... человеком, который после долгих скитаний нашёл своё место и теперь предлагал разделить его с другим.       Где-то далеко-далеко в темнеющем небе кружила Вхагар. Её огромная тень иногда проносилась по крышам, заставляя ворон срываться с карнизов. А рядом с ней летал Арракс — быстрый и юркий, он выписывал в воздухе фигуры, как рыба в воде, не отставая от своей гигантской прародительницы.       А под ними шумела столица. Огромная. Чужая. Но уже не такая пугающая и холодная, как вчера. Потому что теперь ему не нужно было разбираться во всём этом хаосе одному.       И именно в этот момент, стоя рядом с Эймондом на вершине мира и чувствуя плечом тепло его руки, Красный Замок впервые за весь этот долгий день показался Люцерису не золотой клеткой или тюрьмой из холодного камня и ядовитых интриг, а местом — их местом — в котором он действительно сможет остаться.