Опасная близость.

От лица Пика: Я проснулся от того, что входная дверь хлопнула. Подскочил на кровати сердце в глотке, кошачьи ушки торчком. Диван в гостиной был пуст. Бинты, пропитанные кровью, валялись на полу. А Джокера след простыл. — Уёбок. — Выдохнул я в пустоту. Он просто свалил. На утро, когда я наконец-то настроился сказать ему всё. Когда репетировал признание всю ночь, глядя в потолок. Когда уже почти поверил, что смогу. Сбежал. Как трус. Я сидел на кровати, сжимая в руках простыню, и чувствовал, как внутри разрастается пустота. Не злость. Не обиду. Именно пустоту такую огромную, что она перекрывала дыхание. Но он не сказал. И не впился. Он ушёл. Я кое-как привёл себя в порядок и поплёлся на работу. Настроение ниже плинтуса. Я даже не злился. Мне было просто... Никак И на удивление, Вару ко мне не приставал. Он сидел за своим столом, зелёные очки блестели в свете ламп, но он даже не обернулся, когда я прошёл мимо. Может, кто-то его предупредил. Может, он просто нашёл другую жертву. Мне было всё равно. — Пик. — Окликнул меня Куромаку. — Штрафы. Район Южный. Живо. Кивнул. Взял планшет. Вышел. Раздавать штрафы занятие нудное. Люди злятся, спорят, плачут. Иногда угрожают. Но мне сегодня было на всё плевать. Я выписывал квитанции механически, не поднимая глаз. И вот крупный улов, нужно увезти на эвакуаторе. Ещё и машина дорогая. — Слушай, офицер. — Ко мне подошёл мужик в дорогом пиджаке, мял в руках конверт. — Может, договоримся? Я поднял взгляд. Конверт толстый. Внутри пачка налички. Взятка. Я естественно взял. У меня нет принципов по крайней мере, в этом. Сунул конверт в карман, сделал вид, что ничего не было, и пошёл дальше. Порадую себя мороженым. Или чем-то покрепче. Прошла неделя. Неделя, в которую Джокер не появлялся. Не звонил. Не писал. Я проверял телефон каждые пять минут, ловил себя на том, что вздрагиваю от каждого стука в дверь. Ничего. Я варил новую партию. Продавал через других людей. Ходил на работу. Брал взятки. Ел мороженое. Жил. Нет. Не жил. Существовал. А потом в пятницу вечером стук в дверь. Три коротких, два длинных. У меня подкосились ноги. Я открыл. Джокер стоял на пороге. В той же куртке, в джинсах, облегающих его достоинство... Салатовые кудри растрёпаны, лицо бледное, под глазами тени видимо, рана ещё даёт о себе знать. Но он был жив. Он был здесь. — Товар. — Сказал он коротко, не глядя на меня. Я впустил его. Молча. Сердце колотилось так, что я боялся — он услышит. Джокер прошёл в гостиную. Остановился у стола. Не сел. Не обернулся. Смотрел куда-то в стену, пока я отсчитывал пакеты. Он даже не смотрел мне в глаза. Не пытался коснуться. Раньше он всегда находил предлог поправить воротник, отодвинуть волосы, сжать руку, забирая товар. А сейчас стоял как статуя. Руки в карманах. Взгляд в сторону. — Держи. — Сказал я, протягивая мешок. Он кивнул. Забрал. Развернулся к двери. — Джокер! — Окликнул я. Он замер. — Что? — Как рана? — Заживает. — Ты... — Я запнулся. Слова застряли в горле, как кость. — Ты в порядке? — Да. Он ушёл, не попрощавшись. А я стоял посреди комнаты с пустыми руками и чувствовал, как внутри всё рушится. Я так и не смог рассказать. (Мысли Пика: Вот бы Джокер сказал, что любит меня, и впился в меня своими губами...) Но он не сказал. И не впился. Он даже не посмотрел на меня. Утро от лица Джокера: Сука. Я проснулся в доме Пика. Сначала я не понял, где я чужой потолок, чужие стены, запах его духов на подушке. А потом вспомнил. Перестрелка. Рана. Он пришёл. Он спас меня. Он целовал меня... Или я целовал его? Галлюцинация? Нет. Я помню вкус его губ. Чёрт. Нужно было отлежаться хотя бы пару часов. Но я встал, потому что не мог оставаться там. Не мог лежать на его диване и представлять, что я часть его жизни. Я зашёл в спальню. Просто посмотреть. Убедиться, что он жив. Что ему ничего не угрожает. И блять... Пик спал. Растрёпанные фиолетовые волосы разметались по подушке. Кошачьи ушки расслабленно лежали вдоль лица я никогда не видел их такими спокойными. Ресницы дрожали во сне. Губы приоткрыты. Футболка сползла с плеча, открывая ключицу, и на бледной коже темнела родинка, которую я хотел поцеловать с того самого первого дня. Он был настолько красив, что у меня встал. Стояк мгновенный, болезненный, неудержимый. Прямо там, на пороге его спальни, пока он спал и не подозревал, какую бурю вызывает во мне. Я покраснел. Покраснел, как подросток, который впервые увидел порнуху. Отступил на шаг, задел косяк, вылетел в коридор. Быстро, не оглядываясь, натянул кожанку, нащупал ботинки, выскочил на лестничную клетку. В какой пизде он вообще живёт?! Я спустился во двор, достал телефон такси. Ближайшее через семь минут. Я стоял у подъезда, чувствуя, как ветер холодит горящее лицо, и проклинал себя за слабость. Пик это работа. Пик это сделки. Пик это нельзя. Но моё тело думало иначе. Такси приехало жёлтая «Лада» с потёртым сиденьем. Я сел на заднее, стараясь держать ноги так, чтобы скрыть проблему. Водитель 40-летняя тётка с короткой стрижкой и громким голосом. — Куда едем, молодой человек? — На Промышленную. — Выдавил я. Она глянула в зеркало. Уставилась на меня. Потом перевела взгляд на мои колени, где всё было более чем очевидно. — Ой. — Сказала она. Я покраснел ещё сильнее. — Просто езжайте. Всю дорогу она делала вид, что не замечает, а я делал вид, что меня не существует. Как неловко. Тридцать минут ада под аккомпанемент радио шансон. Я смотрел в окно, сжимал кулаки и думал только об одном: Он смотрел на меня вчера с такой надеждой, а я даже не смог ответить. Трус. Я трус. Я только через неделю смог прийти к Пику. Целую неделю я оттягивал этот момент. Лечил рану, разбирался с делами, убивал тех, кто устроил засаду. Но каждый вечер я представлял его лицо, его фиолетовые волосы, его красные глаза... И каждый вечер я говорил себе: Завтра. Завтра я скажу ему. Завтра не наступало. Когда я наконец переступил порог его квартиры, сердце колотилось где-то в горле. Пик стоял у стола такой же злой, такой же красивый, с этими своими прядами, которые дёргались от напряжения. Он смотрел на меня. Ждал чего-то. Но стоило взглянуть на него на его губы, которые целовали меня в той луже крови и я снова покраснел. Быстро забрал товар и ушёл. Не попрощавшись. Не коснувшись. Потому что боялся, что если дотронусь уже не смогу остановиться. От лица Пика: Я начинаю думать, что Джокер меня боится. Не в прямом смысле он не вздрагивает, когда я рядом, и не смотрит на меня с ужасом. Но что-то изменилось. Он больше не пытается ко мне прикасаться. Не подходит близко. Не смотрит в глаза. Как будто я его... Пугаю. Или пугает то, что между нами происходит. Я не знаю, что мне сделать. Сказать ему в лицо? Нет. После того, как он сбежал на утро, после того, как неделю игнорировал, после того, как сегодня даже не посмотрел в мою сторону... Если я скажу, а он откажет я не переживу. Значит, нужен другой способ. Я сидел на диване, крутил в пальцах ручку и смотрел на лист бумаги. Старый, пожелтевший, вырванный из блокнота. Записка. Отправлю ему записку, что он мне нравится. Но не напишу, что это я. Мне нужна его реакция просто увидеть, как он отреагирует. Если засмеётся значит, ничего не будет. Если задумается... Я написал: «Джокер, вы очень давно мне... Нравитесь. Я не могу сказать это лично, но я бы очень хотел, чтобы вы ответили взаимностью.» Без подписи. Спрятал в конверт. Подбросил в его почтовый ящик на базе — знал, где он висит. И стал ждать. Всё оказалось куда хуже, чем я думал. Я пришёл на склад на следующий день нужно было забрать деньги за прошлую партию. Джокер уже был там. Сидел на ящике, крутил в руках... мою записку. — О, Пик! — Он поднял голову. Улыбался. Клыки блестели. — Глянь, что какому-то идиоту пришло в голову. Он развернул лист и начал читать вслух, издевательски растягивая слова: — «Джокер, вы очень давно мне... Нравитесь. Я не могу сказать это лично, но я бы очень хотел, чтобы вы ответили взаимностью.» — Он рассмеялся. Громко, мерзко. — Какая тупость! Люди такие смешные. Присылают записки, как в детском саду. Даже не подписались! Он тряс бумажкой, и его смех резал мне уши. Высмеял. Он высмеял то, что я написал. И издевался. Надо мной. Я стоял, сжимая кулаки. Кошачьи ушки прижаты к голове. В груди пустота, которая превращалась в ледяную боль. Он не знает, что это я. Но он высмеял мои чувства. Он назвал их тупостью. Я же его друг. Я должен был что-то сказать. Должен был сделать вид, что мне всё равно. — Ха-ха. — Выдавил я. Голос прозвучал хрипло. — Дурак какой-то, да? Джокер кивнул, всё ещё улыбаясь. Сунул записку в карман кожанки. — Сохраню. — Сказал он. — Будет над чем посмеяться в трудную минуту. Я смотрел, как он прячет моё признание в карман, и чувствовал, как внутри умирает последняя надежда. Мы с Джокером поговорили ещё о поставках, о ценах, о новых партиях. Обычная болтовня, ничего личного. Я кивал, отвечал односложно, старался не смотреть ему в глаза. А потом я грустный ушёл. Лучше в жизни ему не признаться, чем потерять его навсегда. Если он узнает, что записка от меня он будет надо мной смеяться. Он будет смотреть на меня как на жалкого влюблённого идиота. Он перестанет уважать меня. А без его уважения я не выживу. (Мысли Пика: Вот бы Джокер сказал, что любит меня, и впился в меня своими губами...) Но он не скажет. И не впился. Я сам всё разрушил. От лица Джокера: Какой-то урод прислал мне валентинку. Даже не подписав. Сука, уже давно телефоны есть! Можно написать сообщение, как нормальный человек. И сейчас не 14 февраля, что за ерунда? Я сидел на складе, крутил в пальцах конверт и думал, кому понадобилось мне писать. Я никому не нравлюсь я преступник, убийца, беглец. Меня боятся. Меня ненавидят. Меня... Не любят. Кроме Пика. Но Пикуша не напишет такого. Я развернул лист. Почерк был неровным, торопливым будто человек боялся, что его увидят. «Джокер, вы очень давно мне... нравитесь. Я не могу сказать это лично, но я бы очень хотел, чтобы вы ответили взаимностью.» Я рассмеялся. Нервно, громко чтобы заглушить то, что творилось внутри. Потому что если бы это написал Пик... Если бы это был Пик... Я был бы счастлив. Я представил его лицо, когда он пишет эти слова. Его нахмуренные глазки, дрожащие пальцы. Как он кусает губу, выводя каждую букву. Потом ввалился Пик собственной персоной злой, красноглазый. Я показал ему записку. Прочитал вслух. Посмеялся. Он тоже усмехнулся. Криво, вымученно. «Дурак какой-то, да?» — Спросил он. — Дурак. — Согласился я. Но сам решил: Сохраню. Положу в карман и буду делать вид, что её написал Пик. От этого на душе теплее. Пусть иллюзия но я буду представлять, что он признался. Что он написал эти слова для меня. Хочу спросить его напрямую. «Пик, это ты написал?» Но я уверен: он скажет, что он не гей. Или что-то в этом роде. Откажется. Посмотрит на меня с отвращением. И я потеряю его. А я не хочу его терять. Лучше делать вид, что я не люблю его. Лучше притворяться равнодушным, чем признаться и услышать «нет». Я смотрел на Пика, пока он уходил грустный, поникший, с прямыми плечами, которые он так отчаянно пытался держать прямо. И хотел крикнуть вслед: «Останься. Я люблю тебя. Это я, это я написал бы эти слова тысячи раз, если бы не боялся.» Но я промолчал. Потому что трус. Потому что боюсь. (Мысли Джокера: Вот бы Пик сказал, что любит меня, и впился в меня своими губами...) Но он не сказал. И не впился. А я остался один на складе с бумажкой в руках и сожалением, которое разъедало изнутри. От лица Пика: Хорошо хоть Джокер не додумался по камерам узнать отправителя. Хотя я прятал морду всё равно. Накинул капюшон, надел маску — выглядел как грабитель, но лучше так, чем он узнает правду. Не скажет. Не впился. Засмеял меня, не зная, что это я. Вот ирония. Я сидел на кухне, пил кофе и смотрел на кучу налички, которую принёс с работы. Взятки, деньги за товар всего много. Но они меня не радуют. Ничего не радует. Может, заставить Джокера выпить и переспать с ним? Подсыпать что-то в еду, накачать алкоголем, а потом... Нет-нет! Джокер не пьёт. Я знаю. Он принципиально не употребляет алкоголь и наркотики говорит, что это для слабаков. Да и без чувств я не хочу. Если мы переспим я хочу, чтобы он помнил. Хочу, чтобы он хотел меня трезвым. Вот бы разлюбить его... Хотя нет. Не хочу. Люблю. Ненавижу себя за это, но люблю его. Я не знаю, что делать. Мне двадцать три года, я наркоторговец, ментовской крот, а я влюблён, как школьник. Пишу записки. Прячу лицо под капюшоном. Боюсь признаться, потому что он единственный, кто меня принимает таким, какой я есть. Даже не зная, что я люблю его. Сука. Я не знаю. Я не хочу признавать, что я гей. Не хочу ставить на себе этот ярлык. Не хочу, чтобы надо мной смеялись. Не хочу, чтобы Джокер думал, что я слабый. Я допил кофе, сполоснул кружку. Посмотрел в окно за ним был серый город, дождь, люди, которым плевать на меня. Таким же серым было внутри. Значит, буду молчать. Буду делать вид, что ничего не чувствую. Буду варить дурь, брать взятки, раздавать штрафы. От лица Джокера: Записка лежала у меня под подушкой. Я знал, что это идиотизм. Что нельзя хранить улики. Что если полиция найдёт её и почерк совпадёт с чьим-то... Но я не мог выбросить. Я перечитывал её каждый вечер строчки, выведенные торопливым почерком. Слова, которые никто никогда мне не говорил. «Джокер, вы очень давно мне... Нравитесь.» Кто бы это ни был спасибо ему. Хотя бы на мгновение я почувствовал себя желанным. Он сегодня был грустным. Я заметил. Обычно он огрызается, злится, шипит а сегодня просто кивал и ушёл, даже не попрощавшись. Может, ему кто-то сказал что-то? Может, тот зелёный урод... Нет. Пик не из-за него грустит. Пик вообще на него забил, кажется. Тогда из-за чего? Из-за меня? Я лёг на кровать, прижал записку к груди. — Пик. — Прошептал в темноту. — Скажи мне что-нибудь. Пожалуйста. Никто не ответил. А на утро я снова натянул маску равнодушия и пошёл к нему за товаром. Потому что другого выхода у меня нет. Не жди обновления. Читай новые главы в нашем ТГ:https://t.me/Peak_and_Joker_porn