Анатомия безответного цвета

Опавшие лепестки камелий въедаются в серый шелк, В груди у Чуи взрастает то, чему он не знал названья. Он помнит: когда-то плакал, теперь — упрямо шел, Сквозь кашель, латающий легкие, сквозь немое свое призванье. Оно прорастало скрытно, корнями оплел хребет Бутон багрово-алый, взращенный пустой надеждой. У Чуи внутри — пожар, но на губах — обет: «Оставить все так, как было. Оставить все так, как прежде». А Дазай… Дазай, как прежде, шутил про петлю и яд, Смеялся в лицо опасности, мерил шагами штаб. И Накахара прятал свой потемневший взгляд, Когда из груди рвался очередной удушливый спазм. Он зажимал свой рот перчаткой, хрипел в темноту квартир, Пока изнутри ломались ребра, сжимая в тиски сердца. О боже, Накахара Чуя, державший на плечах мир, Не смог удержать цветка, не знающего конца. Цвели камелии. Жадно. Пили его до дна. Кровавая слизь на пальцах, бутоны летят на пол. «Зачем тебе это, Чуя? Ведь жизнь у тебя одна...» — Шептал бы ему Мори, если бы только знал. Но Чуя молчал. Из принципа. Из глухой, безумной тоски. Принять эту слабость? Выдать? Перед ним упасть на колени? Дазай бы лишь рассмеялся, дернув за поводки, И превратил бы в шутку тяжесть его мучений. «Любовь — это просто химия», — Осаму любил твердить. И Чуя травился этой химией, задыхаясь в ночной тиши. Проще позволить стеблям сердце его прошить, Чем вырезать этот корень из собственной, мертвой души. Он кашлял на миссиях. Позже — маску не снимал вовсе, Ссылался на пыль, на сырость, на легкую простуду. А Дазай смотрел с прищуром, словно лис в глубокой осени, Но молчал, считая, что лезть в чужую душу не будет. С каждым днем становилось хуже. Смерть обретала цвет. Камелии забивали горло, лишая возможности петь. Чуя слабел, бледнел, но шел на любой запрет, Лишь бы никто не вздумал жалость к нему возыметь. В ту ночь был тяжелый бой. Враги наступали тьмой. Чуя сорвал перчатки. «Порча» рвалась наружу. Дазай стоял за спиной, привычно готовый в бой, Не зная, что Чуя греет внутри ледяную стужу. Гравитация пела реквием, рушились скалы, дома. Чуя плевался кровью — и лепестками роз? Нет, то были камелии, сводящие его с ума, Что расцветали в легких под рокот безумных гроз. Когда Осаму коснулся, чтоб Бездну в нем погасить, Чуя упал на камни, дыхание затая. Он не позволил кашлю тайну свою раскрыть, Просто в карман запрятал вырванный кусок стебля. — Ты стал тяжеловат, слизняк, — донесся ленивый вздох. Чуя лишь горько сжал посиневшие губы в ответ. Он знал, что сегодня ночью сделает свой итог. Он знал, что для них двоих завтрашнего дня нет. Его нашли на рассвете. В кресле, в его жилье. Шляпа упала на пол, пальцы застыли в замок. Он выглядел так спокойно, словно спал забытьем, Только из рта открытого лился живой поток. Не крови — цветов. Камелии. Пышный, упрямый сад Расцвел на его груди, разорвав сукно и плоть. Чуя лежал, укутанный в этот проклятый наряд, Который ни один врач в мире не смог бы побороть. Он умер в глухом молчании. Не закричал, не позвал. Унес свою тайну в землю, гордый, как древний бог. И лишь лепесток багровый, что на полу лежал, Был самым страшным словом, которое он не смог... Когда Дазай вошел в комнату, В воздухе пахло ладаном, смертью и свежим садом. Осаму застыл у порога. Маска его сошла. Мир, что он так ненавидел, рухнул с ним где-то рядом. Он подошел шатаясь. Коснулся холодных щек. Из сухих губ Накахары вытащил алый бутон. И в этот короткий миг Осаму понять смог, Чьим именем этот проклятый цветок был рожден. — Глупый… Какой же глупый… — шепот сорвался в крик, Который никто не слышал в пустоте этих стен. Дазай упал на колени, лицом к его коленям приник, Поняв, что попал в самый страшный, пожизненный плен. Чуя молчал, потому что знал: Дазай не умеет любить. А Дазай не умел дышать, если Чуи не станет вдруг. Эта двойная ложь оборвала живую нить, Замкнув их извечный, проклятый, кровавый круг. Через два дня Ацуши постучится в пустой подвал, Где Дазай обитал обычно, прячась от суеты. Дверь поддастся легко. Мальчишка сделает шаг… И закричит от ужаса, падая на листы. Там, на полу холодном, в луже густой, как смола, Будет лежать Осаму. Глаза приоткрыты ввысь. Тканевые бинты, что он так берег всегда, На шее его разрезанной в узел тугой сплелись. Лезвие брошено рядом. Ровный, глубокий надрез. Горло, что так красиво пело когда-то ложь, Выпустило всю душу в этот пустой навес. И по спине живых пробирает глухая дрожь. Но самое страшное было не в луже, не в крике швов. Рядом с рукой Дазая, зажатый в его горсти, Лежал лепесток камелии — чистый, без лишних слов. И надпись на грязной стене:

ЧУЯ. ПОЗВОЛЬ ЗАЙТИ.