Храм под кожей

Дома их встречает картина не особо положительная. Если вообще можно использовать подобное слово в контексте того, что один из вампиров свихнулся и почти уничтожил все вокруг.  Минхо с идеально ровной спиной сидит на кресле в гостиной, сложив руки на груди. Вокруг него абсолютный бардак. В экране огромно телевизора, на котором Ли с Ханом совсем недавно, вроде бы, смотрели фильм, зияет огромная дыра; картины, когда-то висящие на стенах, валяются на полу в жалкой пародии на самих себя с уничтоженными в щепки рамами и разорванными на мелкие кусочки полотнами, а от стеклянного кофейного столика осталась одна золотистая ножка, грустно возвышающаяся среди осколков. И среди этой импровизированной свалки горделиво восседает вампир. Эмоций на лице невозможно прочитать. Феликс в моменте засматривается на идеальный профиль и в голове неконтролируемо проскальзывает: «Такой красивый».  Ли переводит на них пустой взгляд, будто бы услышав мысли человека. Сканирует с головы до ног, кивает чему-то своему и лишь после этого обращает внимание на встревоженного Хана. — Почему ты сидишь тут? Где остальные? — паника в голосе Джисона слышится слишком отчетливо. Как и предъява к старшему за то, что ничего не делает, вместо того, чтобы остановить творящийся бедлам.  — Там, — хмыкает, подбородком указывая на дверь кухни, — а меня выгнали.  — Выгнали? — удивляется Феликс. В этом места действительно был кто-то способный выгнать самого Ли Минхо? Серьезно? — Чонин попытался укусить Чана. Я его за это чуть не разорвал на части. Абсолютно заслуженно, прошу заметить, нечего к старшим лезть, — задирает подбородок, абсолютно уверенный в своей правоте, и возмущенно продолжает, — а наш мудрый и умный Чанбин из-за этой ситуации решил, что стоит нас держать по отдельности.  — Блять, — коротко изрекает Хан. Ладонь его встречается со лбом, позволяя выражению вселенской обреченности на долю секунды пропасть из виду. Но ненадолго, ибо очень быстро Джисон снова впивается в своего старшего глазами. — Резонно.  — Мне казалось, что ты должен за порядком следить, хен, а не создавать еще больше проблем, — шипит Хан, и Феликс даже дергается, ибо таким злым видит впервые. Он и не думал, что всегда милый и дружелюбный парень вообще умеет испытывать подобное. Хотя откуда Ли мог знать, что вампир умеет, а что нет. Они ведь знакомы от силы несколько недель, из которых провели вместе в общей сумме часов 50, а то и меньше. — Я бы и не создавал. Но вы все сами прекрасно знаете, что я не буду стоять в стороне, пока Чану пытаются сделать больно, — вся напускная шутливость разом сходят с идеального лица. Минхо сканирует парня перед собой нечитаемым взглядом, и это пугает человека до дрожи.  «Жуткий», — проносится в мыслях Феликса.  И в этот момент карие глаза медленно впиваются в него, словно мужчина слышит каждую мысль, промелькнувшую в голове напротив. А может, действительно слышит?  Учитывая слова Джисона о том, что некоторые из вампиров имеют какие-то там странные способности, это уже не кажется бредом больного мозга.  Феликс хмурится.  «Уйди из моей головы», — требует, не просит. Считает, правда, себя самым натуральным идиотом в этот момент, но от задуманного не отступает. Идею вступить в ряды свидетелей Иеговых записывает в список дел на будущее чисто на всякий случай. А что, первая стадия сумасшествия уже на лицо, а там и до остальных не далеко, тем более с такими то сожителями.  Только вот Минхо взгляд действительно отводит. Ухмыляется по-странному, тихо хмыкает себе под нос и поворачивается обратно на бубнящего что-то Джисона, оставив человека в полном раздрае. Что только что произошло? Просто совпадение или действительно чудеса телепатии? Хочется верить в первое, но зная феликсову удачливость, нет ни малейшей надежды на благополучный исход. Так что крыть матом вампиров у себя в голове пора перестать. Наверное.  — А чего ты до сих пор тут стоишь? — вдруг фыркает старший, — иди помогать. Я ведь для этого тебя позвал.  И Хан даже не спорит. Коротко кивает и разворачивается к двери, откуда доносится копошение и громкий мат на английском, да такой заковыристый, что даже идеально знающий язык Ли ошарашено моргает на незнакомых словах.  Вампир собирается было открывать, но вспомнив о чем-то замирает на месте, думая. Медленно оборачивается на человека и мягким тоном просит: — Останься здесь, пожалуйста, — и это заставляет Феликса возмущено вскинуть брови.  — Что? Но почему? — не то, чтобы он прям горел желанием переться прямо в эпицентр событий, но перспектива остаться в одном помещении с Ли Минхо пугала намного больше.  — Ну…— Хан собирается было обосновать свою просьбу, но не успевает и рта раскрыть, как спокойный голос, в котором, однако, слышатся твердые нотки, холодно изрекает: — А что, быть иссушенным вампиром, который мало того что не может себя в руках держать, так еще и тебя самого недолюбливает, — верх твоих мечтаний?  Феликс сдувается на месте. Фыркает, но послушно отходит в сторону, складывая руки на груди, ибо, как бы трудно не было это признать, но Минхо прав.  Ян к нему и в обычные дни относился как к прибившемуся со свалки щенку.  Щенок этот и остальным не особо нравился, но он приносил пользу, да и жалкое его, что уж тут. Вот и кормили, поили да обеспечивали всем необходимым. А Чонин… а Чонин был кошатником. С аллергией на собачью шерсть.  В общем, не нравился ему Феликс особо никогда. Так что подходить к нему в моменте, когда он собственного негласного лидера чуть не цапнул, идея максимально тупая даже для него. Жить хотелось.  А вот Джисон, такими желаниями не ограниченный, дверь все же распахивает и шагает внутрь, сразу за собой закрывая.  Наступает тишина. Копошение на кухне прекращается, и от этого по спине ползут мурашки. Они все друг друга переубивали? А вампиры вообще могут умереть во второй раз? И если их не станет, можно ли считать контракт Феликса недействительным? Мечты, мечты.  Шум нарастает. Минхо неотрывно прислушивается к происходящему в другой комнате и смотрит, не моргая. Он напряжен, словно струна, готовый вот-вот вскочить, чтобы кинуться на подмогу. Но… Ли не успевает.  Дверь отлетает с петель с огромным шумом, заставляя Феликса вздрогнуть от неожиданности. В проеме тот, из-за кого весь сыр-бор начался. И вид его пугает.  Вампир из историй матери будто бы вылез наружу в воплощении Чонина. Кожа его мертвенно-бледная, отдающая синим, и без того выразительные черты словно стали в сотню раз острее, клыки удлинились и пугающе торчали из под верхней губы, а глаза пылали красным настолько ярко, насколько вообще могли. И в этот момент становится понятно, что все мысли про то, что Ли попал в логово хищников, бывшие до этого, — пустой звук. Вот хищник, который готов разорвать его на мелкие части, а потом, глумясь и садистки смеясь, обглодать кости. И свою главную жертву эта тварь замечает очень быстро. Сканирует глазами, не предпринимая никаких активных действий, но даже так пугая до смерти. Если Ли не умрет сегодня от когтей Яна, то точно покинет этот мир из-за замершего от испуга сердца.  «Бежать-бежать-бежать», — звучит в голове набатом. Но тело не шевелится.  Феликс словно прирос к деревянному полу. Стал частью его в момент, когда надо спасаться, прятаться, сделать что угодно, но не стоять столбом. Только Ли не может. Конечности каменные, словно они не принадлежат ему. Будто кто-то получил доступ к пульту управления человеком, лишив его возможности двинуть даже пальцем.  Страх стучит в висках. Бьет заполошно, перехватывая дыхание, мутит картинку перед глазами, требует уйти от опасности, буквально вопит о приближающейся смерти, но Феликс просто не может ничего сделать.  Чонин моргает.  Секунда — и он уже перед человеком.  Движение слишком быстрое, чтобы его заметить и осознать, и Феликс надеется, что смерть будет такой же.  Шею хватают. Царапают когтями тонкую кожу, сжимают до хруста, а затем тянут наверх, лишая опоры под ногами. Лишая воздуха. А тело все не слушается. Не позволяет убежать или дать отпор.  Ли смотрит в лицо твари, у которой от Чонина осталось лишь одно имя, и ужасно четко вдруг осознает, что сам во всем виноват. В центр его никто не тащил, контракт подписывать тем более не заставляли. Все эти решения парень принял сам и именно он нес ответственность за положение, в котором сейчас оказался. Феликс, а не кто-то иной.  Нельзя ведь положить перед хищником кусок мяса, а потом злиться, что тот его съел. Так и здесь нельзя винить изголодавшихся вампиров за то, что они решили использовать человека, забредшего в их логово, для утоления своей жажды.  «Вот так я и умру», — думается Феликсу, когда кислород заканчивается, а к новому доступа так и не появляется из-за сжимающейся на глотке руке. Голова тяжелеет, а тело наоборот становится слишком мягким, ватным. Последнее, что он видит через странные круги перед глазами, это лицо замершего статуей Джисона, искаженное ужасом. Он словно хочет помочь, но, как и сам Ли, не способен пошевелиться. Жаль.  Феликс падает в темноту.  «Прости, мама».