Ты нервно прячешь раны в рукавах.

      Джаст смотрел на руки Секби. Вернее, на ту, что была спрятана под длинным рукавом толстовки. Секби вечно дёргал этот рукав, натягивал на пальцы, словно играл в кошки-мышки с тканью. Но сегодня, когда он потянулся за кружкой, чёртов хлопок скользнул вверх как назло, оголив внутреннюю сторону запястья. Джаст замер. Кружка в его собственной руке вдруг стала ледяной.       Он не разглядел шрамы – только мимолётную тень, бледную рябь, что сливалась с красными, на бледной коже, – но этого хватило. Комната, полная смеха, вдруг стала ватной. Где-то на заднем плане Сантос рассказывал анекдот про сантехника, ребята грохотали, стучали по столу ладонями.       А Секби.. Секби всегда был счастливым. Солнечным зайчиком, который запрыгнул в их серую компанию полгода назад. Он разгонял тоску одной улыбкой, выдавал такие шутки, что у Алфедова начинал болеть живот от смеха, и хохотал, сверкая всеми тридцатью двумя зубами, до рези в скулах.       С появлением Секби внутри Джаста будто треснула вековая мерзлота. Тот самый лёд, который Джаст носил в груди с шестнадцати лет. Вечно молчаливый, неразговорчивый, тот, кто отвечал односложно и уходил курить на балкон в одиночестве, – этот Джаст вдруг начал улыбаться. Не криво и через силу, а по-настоящему. Смеяться над тупыми мемами в два часа ночи. Рассказывать, как у него прошла неделя. — Эй, — голос Секби вернул его в реальность. Тот перехватил взгляд и быстро, слишком быстро, одёрнул рукав. На его лице всё ещё цвела улыбка, но в глазах что-то дрогнуло. Сломалось на секунду. — Ты чего уставился? Кружку прозеваешь. — Ничего, — голос Джаста сел до хрипоты. Он моргнул, разжал пальцы и поставил кружку на стол, обводя на дне невидимые круги.       Секби тут же перевёл тему, щёлкнул Сантоса по носу, засмеялся громче всех. Словно ничего и не произошло.       Но Джаст уже заметил. И внутри него снова начало смерзаться, на этот раз от холода другого рода. От осознания, что самый солнечный человек в их компании, возможно, уже давно не живёт, а догорает. И просто очень хорошо притворяется.       Плечи Секби оставались напряжёнными всё оставшееся время, будто под толстовкой скрывался не просто хрупкий мальчишка, а сжатая пружина, готовая разорвать его изнутри. Руки он держал за спиной, сцепив в замок, чтобы никто – Алфедов, Сантос, Альцест – случайно не заметил полоски искалеченной кожи, выглянувшей из-под манжеты. Только Джаст видел, как побелели костяшки, когда Секби улыбнулся очередной шутке. Как пальцы с чёрными, облупившимися на мизинцах ногтями впились в собственные запястья – спасительный якорь, чтобы не опустить руки вниз.       Улыбка не дрогнула ни разу. Даже когда Сантос хлопнул его по плечу, даже когда Алфедов, смеясь, потянул за рукав – Секби ловко вывернулся, бросил что-то про холод в квартире и рассмеялся громче, чем нужно.       А Джаст не мог выкинуть картину из головы. Бледные следы на внутренней стороне руки. Рваные, неровные, одни поверх других. Он вдруг понял, что никогда не видел Секби в футболке с коротким рукавом. Ни разу за полгода.       Всю обратную дорогу домой он молчал. В ушах стучала кровь, а перед глазами стояло запястье. Секби с его вечным смехом. Секби, который научил Джаста дышать полной грудью. Который первым позвал его гулять, когда все остальные уже махнули рукой на молчуна.

Почему я не заметил раньше?

      Он поймал себя на том, что думает о Секби каждую свободную минуту. За завтраком – его улыбка. На парах – его голос, когда он рассказывал тупой анекдот. Перед сном – его лицо, живое, тёплое, с родинкой над губой. Сердце начинало биться быстрее, и Джаст ненавидел себя за это.       Потому что родители уже нашли ему невесту. Даже не спросили. Пришли вечером, поставили перед фактом: «Хорошая девочка из приличной семьи, тебе понравится». Она и правда была хорошей. Тихой, послушной, с длинными волосами и вежливой улыбкой. Джаст кивнул. Потому что спорить с отцом было бесполезно. Потому что мать смотрела с таким разочарованием, если он говорил хоть слово поперёк. Потому что они ненавидели таких людей. Гомофобы до мозга костей, с церковными свечками на полке и молитвами перед едой.       Если бы они знали, что у их сына..       Джаст не закончил мысль. Свернул её в тугой комок и запихнул глубоко внутрь.       Секби закрылся в комнате. Прислонился спиной к двери, с минуту просто стоял, глядя в тёмный угол. Из коридора донёсся голос матери: — Как погулял? — Весело, — ответил он. Чисто, звонко, без единой запинки.       Она не заметила ничего. Никак. Отвернулась к плите.       Секби прошёл к кровати, сел на край. Комната была маленькой, серой, с обоями, которые помнили ещё его детство. Он закатал рукава футболки до локтей.       Старые шрамы, бледные, серебристые, похожие на усохшие русла рек. Новые – розовые, кое-где с корочками, ещё не зажившие до конца. Он водил по ним пальцами, не чувствуя ничего, кроме лёгкой шершавости. Потом рука сама нащупала под подушкой лезвие. Маленькое, острое, почти невесомое. То самое.       Секби посмотрел на него. Потом на свою руку –почти пустой холст, на котором всегда можно нарисовать ещё одну линию.       Лезвие прошлось по коже. Быстро. Привычно. Почти не больно. Он выдохнул – тот самый выдох, с которым отпускает всё сразу, и откинулся на подушку, глядя в потолок.       Уголки губ сами собой поползли вверх.       Утро ворвалось в комнату Секби вместе с противным дребезжанием будильника. Понедельник. Серое, мокрое, липкое утро, когда хочется не просыпаться, а провалиться обратно в темноту. Он открыл глаза, и первым, что почувствовал, была боль. Тупая, ноющая, разлитая по всему левому предплечью под повязкой, которую он сделал перед тем, как лечь спать. Напоминание.       Секби сел на кровати рваным, судорожным вдохом, будто вынырнул из ледяной воды. Голова гудела, во рту пересохло. Он потёр лицо ладонями, секунду посидел, глядя в одну точку на стене, а потом заставил себя встать. Натянул первую попавшуюся кофту – чёрную, с длинными рукавами и потёртыми манжетами. В зеркале мелькнуло бледное лицо, синева под глазами. Секби улыбнулся своему отражению, тренировочно, механически, проверяя, не дрогнут ли губы.

Нормально. Сойдёт.

      Вышел из комнаты, на кухне мать что-то говорила про завтрак, но слова просочились сквозь него, как сквозь решето. Он кивнул, взял яблоко, не откусил ни разу.       До университета добрался быстро, слишком быстро, будто ноги сами несли его прочь от дома. В ушах шумело, перед глазами плыли серые дома, мокрый асфальт, люди с зонтами. Секби не смотрел по сторонам. Он повторял про себя: улыбка, счастливая походка, глаза в глаза, не закрываться.       Перед порогом учебного корпуса он остановился на секунду. Вдох. Выдох. И уголки губ поползли вверх нужная маска встала на место, как хорошо отрегулированный шлем. Секби толкнул дверь и зашёл в аудиторию лёгкой, пружинистой походкой, словно только что выиграл в лотерею. — О, явился! — Алфедов сидел на третьем ряду и махал рукой так радостно, будто они не виделись месяц, а не вчера. Улыбалось всё его круглое лицо, щурились голубые глаза, и даже уши, казалось, двигались в такт.       Альцест сидел рядом, подпёр голову кулаком, но при виде Секби тоже расплылся в лёгкой улыбке. Кивнул. Молчаливый, как всегда, но в этом молчании было что-то тёплое.       Джаста не было. Сантос тоже не придёт – заболел, писали в общий чат.       Секби подлетел к партам одним движением, уселся на край Алфедовской парты, болтая ногами. Руки спрятал в карманы толстовки, даже не рискуя вытаскивать. — А вы знали, как прекратить спор глухонемых? — спросил Секби, ухмыляясь. В голосе – притворная таинственность, как у фокусника перед фокусом.       Алфедов задумался. Прикусил губу, наморщил лоб, даже на потолок посмотрел, будто там написан ответ. — Не знаю, — сдался он честно. — Выключить свет, — Секби выдержал паузу, а потом рассмеялся. — Эх вы.. ничего не знаете в штуках.       Альцест фыркнул в кулак. Алфедов закатил глаза, но тоже улыбнулся, толкая Секби плечом.       И в этот момент в аудиторию зашёл Джаст.       Секби узнал его шаги ещё до того, как повернул голову. Тяжёлые, уверенные, но сегодня чуть медленнее обычного. Джаст выглядел так, будто тоже не спал всю ночь: под глазами тени, скулы резче обычного, пальцы сжимают ремень сумки.       Их взгляды встретились.       На долю секунды – искра, удар, короткое замыкание. Секби увидел в глазах Джаста то, чего боялся больше всего: не отвращение, не жалость, а понимание. Тихое, тяжёлое, невыносимое «я знаю».       Секби первый отвернулся.       Резко, почти грубо, будто обожгло. Уставился в окно, на мокрое стекло и размытые силуэты прохожих. Сердце заколотилось где-то в горле, ладони взмокли в карманах, пальцы нащупали край старого шрама даже через ткань.       Джаст медленно подошёл к друзьям. Сел рядом – через одно место от Секби. Не поздоровался. Просто положил рюкзак на пол и спросил глухо: — Сантоса не будет? — Заболел, — ответил Алфедов.       Джаст кивнул. Ни разу не посмотрел в сторону Секби.       Но Секби чувствовал его взгляд. Температуру. Присутствие. Как чувствуют спиной чужое дыхание в тёмной комнате. И от этого хотелось сжаться, стать маленьким, провалиться сквозь парту, сквозь пол, сквозь землю.       Он заставил себя улыбнуться. Снова. — Сантос, говоришь, заболел? — голос не дрогнул. — Надо ему супчика отнести, а то он там один загнётся от тоски.       Алфедов засмеялся. Альцест кивнул. Джаст молчал.       Секби болтал ногами, улыбался во все тридцать два зуба и очень надеялся, что никто не услышит, как гулко стучит его сердце.       Пары пролетели как один длинный, тягучий день. Алфедов схватился за живот после второй лекции, побледнел так, что даже губы стали серыми, и Секби проводил его до дверей, хлопая по плечу и обещая навестить с сушками. Альцест сорвался сразу после третьей пары – телефон завибрировал, он глянул на экран, побелел, бросил короткое «надо бежать» и исчез быстрее, чем Секби успел спросить, в чём дело.

И они остались вдвоём.

      В опустевшей аудитории пахло пылью и старыми обоями. За окном моросило, и капли ползли по стеклу медленно, как по чьей-то щеке. Джаст не двигался. Смотрел, как Секби натягивает пальто, то самое, вечно мятое, с оттопыренным карманом, где лежала зажигалка, Секби не курил. Держал её для Джаста. Как сосредоточенно, почти ритуально, завязывает пояс. Один узел. Второй. Пальцы с чёрными ногтями двигались быстро, но Джаст заметил: они чуть подрагивают.       Потом Секби потянулся к шарфу. Жёлто-чёрный, клетчатый, любимый, заношенный. Секби обмотал его вокруг шеи два раза, утопив в мягкой ткани половину лица, и только глаза остались снаружи – живые, блестящие, но сегодня какие-то слишком яркие, будто нарисованные.       Джаст молчал. В горле застрял ком, слова не шли. Он открыл рот, чтобы позвать _ просто по имени, просто «Секби», – и тот повернулся. Улыбнулся. Легко, солнечно, как всегда. В глазах ни тени тревоги.       Джаст закрыл рот. — Я снова забываю, что хотел сказать. — На самом деле он не забывал. Он просто не знал, как спросить. С какой стороны подойти к этому вопросу, чтобы Секби не взорвался, не ушёл в глухую оборону, не рассмеялся той самой смешинкой, которая всё хоронит под собой.       Они вышли из университета. Свежий ветер ударил в лицо, запахло мокрой листвой и сырым асфальтом. Секби тут же защёлкал – рассказывал что-то про преподавателя с первой пары, которую Джаст проспал на парте, про то, как тот перепутал имя студентки, про какую-то дурацкую историю в столовой. Голос звенел, руки он держал в карманах пальто, шарф трепетал на ветру.       Джаст шёл рядом и слушал вполуха. А потом, когда Секби замолчал на секунду, чтобы перевести дыхание, Джаст спросил. Тихо. Так тихо, что ветер чуть не унёс слова. — Ты.. режешься?

Секби замолчал.

      Это была не просто тишина. Это был обрыв. Падение в шахту. Все звуки разом умерли: шум машин, крики студентов, хлюпанье луж под ногами. Мир сжался до размера этой секунды.       Сердце Джаста ухнуло куда-то вниз, провалилось сквозь землю, сквозь асфальт, к самым пяткам. — С чего ты взял? — Голос Секби был ровным. Слишком ровным. И слишком быстрым. Будто заученная фраза, отрепетированный ответ на вопрос, который он боялся услышать. — Я видел твои руки. — Тебе показалось. — Нет.       Джаст шагнул вперёд. Секби инстинктивно сделал шаг назад, но не успел. Джаст мягко, почти невесомо взял его за запястье. За то самое. Пальцы сомкнулись вокруг косточки – она была такой хрупкой, что Джаст испугался сжать сильнее. Он приподнял край рукава пальто, потом кофты, обнажая кожу.

И замер.

      Повязка – простая марля, кое-как намотанная поверх бинта – была грязной, с жёлтыми разводами. И на ней, прямо по центру, проступили отчётливые, ещё не успевшие засохнуть кровавые пятна. Свежие. Сегодняшние или вчерашние. Те самые.       Джаст смотрел на них, и внутри у него всё переворачивалось. Лёд, который давно растаял рядом с Секби, теперь снова схватывался коркой, только другой. Не холод равнодушия, а холод ужаса.       Секби вырвал руку. Резко, с такой силой, будто его ударило током. Отступил на два шага, вжал запястье в грудь, пряча обратно в рукава. Глаза его больше не блестели. Они горели – дико, испуганно, зло. — Тебе какое дело?       Джаст открыл рот. Слова кончились. В голове – ветер, обрывки фраз, мольбы, вопросы. Он смотрел на Секби – на того, кто научил его смеяться, кто растопил лёд в груди, кто каждый день умирал по чуть-чуть, но при этом дарил свет всем вокруг. — Какое мне дело? — повторил Джаст осипшим голосом. — Какое мне, блять, дело?       Он не узнавал своего голоса. Никогда он не звучал так – разбито, хрипло, на грани срыва. — Ты.. — Джаст не договорил. Секби стоял перед ним, сжавшись, готовый к удару, к насмешке, к жалости, ко всему, чему его научил этот мир. Но Джаст не двинулся с места. Только смотрел. Долго. Тяжело.       А потом тихо, почти шёпотом: — Секби.. сколько ещё?       Тот не ответил. Только сильнее вцепился пальцами в собственное запястье, где под тканью пульсировала боль. Шарф сполз, открывая бледные губы, которые сжимались в тонкую нитку.       Ветер донёс запах дождя и уходящего октября. Где-то вдалеке кричали вороны. Джаст стоял, не двигаясь, и ждал, когда Секби перестанет дрожать.       Секби молчал. Отвёл взгляд, резко, будто Джаст больше не заслуживал даже этого короткого касания глазами. Засунул руки глубже в карманы пальто, сжал там что-то – может быть, лезвие, может быть, просто собственные пальцы до хруста. Потом отвернулся. Полностью. Плечом к Джасту, всем своим напряжённым, хрупким телом показывая: не подходи, не надо, уходи. — Чего ты прицепился? — спросил Секби. В голосе больше не было веселья. Ни игривой нотки, ни привычной искры. Только усталость. И где-то на дне, глухая, выжженная злость. На себя. На Джаста. На то, что не смог удержать маску.       Ветер трепал жёлто-чёрный шарф, сбивал его набок. Секби не поправлял.       Джаст стоял в двух шагах и чувствовал, как земля уходит из-под ног. Всё внутри кричало. Не кричало, выло. Слова застревали в горле колючей проволокой, а в голове, сквозь этот шум, билась одна-единственная мысль. Чёткая. Отчаянная. Бесполезная.

Хочу быть с тобой рядом, даже если мне нельзя.

      Потому что нельзя. Родители. Та самая «хорошая девочка». Их церковные свечи и молитвы перед едой. Взгляд отца, которым он смотрит на «таких». Слово, которое мать произносит сквозь зубы, как проклятие. Джаст знал всё это. Знал, что если выберет Секби – выберет не просто любовь, а войну. Которую проиграет ещё до первого удара.       И всё равно. Всё равно хотел. До ломоты в груди, до онемения в кончиках пальцев, до того странного, болезненного счастья, когда смотришь на человека и понимаешь: вот он. Единственный. Но не мой. — Я не прицепился, — голос Джаста сел окончательно, стал хриплым, будто он накричался за всю жизнь вперёд. — Я просто.. я заметил. И не могу теперь не замечать.       Секби дёрнул плечом. Всё ещё не смотрел. Смотрел куда-то в сторону остановки, на мокрый асфальт, на свои разбитые кеды. — Забудь, — бросил коротко. — Это не твоё дело. Мои руки — моё дело. — А если я хочу, чтобы это стало моим делом? — вырвалось у Джаста раньше, чем он успел подумать.

Тишина.

      Секби замер. Даже дышать, кажется, перестал. Потом медленно, очень медленно повернул голову. Впервые за всё это время посмотрел в упор. В его глазах, там, где обычно плясали чёртики и солнечные зайчики, сейчас была бездна. Тёмная, мокрая, как этот октябрь. — Не надо, — сказал Секби тихо. Так тихо, что Джаст прочитал скорее по губам. — Пожалуйста. Не надо.       Не «отстань». Не «уйди». А почти жалобное, почти сломленное «пожалуйста».       Джаст шагнул вперёд. Один шаг. Секби не отступил, но весь подобрался, как зверёк, который забился в угол и не знает, укусить ему или замереть. — Я не могу забыть, — сказал Джаст. — И не могу уйти. И мне плевать, можно мне или нельзя.       Хочу быть с тобой рядом, даже если мне нельзя. Эта мысль горела в голове ярче любой церковной свечи, которую зажигала его мать.       Секби моргнул. Один раз. Два. Ресницы дрогнули, и Джасту показалось _ или на них блеснуло что-то? Но Секби быстро отвернулся, уткнулся подбородком в шарф, пряча лицо. — Ты ничего не знаешь, — глухо донеслось из-под ткани. — Ты не знаешь, какой я. На самом деле. Если бы знал – не стоял бы здесь. — А ты дай мне шанс узнать, — ответил Джаст.       Секби всхлипнул – коротко, почти неслышно, но Джаст услышал. Этот звук разбил ему сердце. И тут же склеил обратно, потому что теперь он точно знал: он останется. Чего бы это ни стоило.       Вокруг шёл мелкий, назойливый дождь. Капли повисали на ресницах, на шарфе, на пальцах, которые Секби наконец вытащил из карманов, пустые, без лезвия, без защиты. Они просто висели вдоль тела, безжизненные и такие уставшие. — Пойдём, — сказал Джаст. — Я провожу тебя домой. — Не надо, — машинально ответил Секби. — Я всё равно пойду.       Секби поднял голову. Посмотрел на Джаста долгим, изучающим взглядом. Потом криво, горько усмехнулся – совсем не той улыбкой, что обычно, а другой, настоящей. Сломанной. И покачал головой. — Ты дурак, — выдохнул он. — Знаю, — кивнул Джаст.       Они пошли рядом. Не касаясь друг друга, но Джаст чувствовал тепло, исходящее от Секби, даже через разделяющий их холодный воздух. Он шёл и думал о том, что родители, невеста, запреты, страх – всё это, возможно, когда-нибудь его раздавит. Но не сегодня. Сегодня он шёл за мальчиком с кровавыми следами под рукавом, который улыбался громче всех, чтобы никто не услышал, как он трескается по швам.       Хочу быть с тобой рядом, даже если мне нельзя.       И Джаст решил, что это «нельзя» он проверит лично. А пока, просто будет рядом. Сколько получится.