Atado

Мексика горит от белого неба до раскаленной земли: над поверхностью рябит жар, чешет в глотке пылью, которая садится на язык. Забивается в ноздри облаком пороха — когда ворота Эль-Пресидио взорвались, каменной крошкой щедро посыпало голову. Теперь посыпает трупы солдат и повстанцев, но Джон не смотрит в лица — бежит через узкие коридоры на свет, где маячит спина Хавьера. Скрывается за поворотом, выныривает в густых клубах дыма. Чужие винтовки захлебываются огнем. Пылает крыша главной башни: флаг слизывает на ветру. Когда Хавьер запрыгивает в седло, лошадь встает на дыбы. Срывается галопом в провал ворот, куда устремляется вторая. Пару миль по каменистой дороге, прежде чем точный выстрел подбивает кобылу в бедро. Она медленно сдает, а Хавьер — не сдается. Никогда не — выползает, скребет красную землю, снова бежит с каким-то неутомимым упорством. Здесь негде спрятаться и некуда податься. Темный силуэт удаляется на фоне низкого солнца, в небе вьются стервятники, но этот труп им не обглодать. Джон догоняет его у обочины. Ноги Хавьера подламываются, он падает на колени, жадно глотая воздух. Винтовки нет — потерял где-то в форте, револьвер щелкает вхолостую. Джон направляет в лицо карабин. — Ese mismo, — хрипит Хавьер, прокручивая пустой барабан на рефлексе. Улыбка обнажает линию белых зубов. — Поздравляю, ты все-таки достал меня, amigo. — Я не твой amigo. — Уже нет, — соглашается он, но рук не вскидывает. — Стреляй, сделай одолжение. Одолжение, как и казнь, нужно заслужить. Веревка схлестывает запястья за спиной, Джон вздергивает его на ноги. Тащит на лошадь, перекидывая через круп, как прочих, но только с ним колеблется пару долгих секунд. Должен вернуться и бросить в камеру Эль-Пресидио. Сдать Рейесу, посмотреть на хваленое милосердие освободителей, с каким подарят страппадо или оставят гнить на жаре у столба. Вряд ли после Хавьер вспомнит, за что так яростно сражался. Имя свое — и то вряд ли. Но дорога пуста, а пара часов ничего не изменит, поэтому Джон везет дальше, где в низине стоят брошенные дома — глинобитные коробки с плоскими крышами, отмеченные во время разведки. Стаскивает Хавьера с лошади, толкая в спину. Он цепляет плечом дверной косяк, шипит, но не оборачивается. Брыкаться перестал еще на подъезде. Теперь неловко приваливается к стене, вытягивает ноги. Щурится, насвистывая несколько незатейливых нот, словно все идет по плану. По плану повстанцы уже должны были сломать ему несколько пальцев. Джон опускается на один из уцелевших стульев: устраивает карабин на коленях, снимает перчатки, пропитанные всем, чего не хотелось касаться руками. — Попробуем еще раз? — бросает сухо. — Де Санта мертв. Билла и Датча достанут с твоей помощью или без, им больше некуда бежать. Ты последний. — Qué suerte la mía, — тянет Хавьер, склоняя голову с легким, почти сонным любопытством. Ведет плечами, насколько позволяют веревки, и порванная рубашка расходится на груди, как полоска кожи на разбитой губе. — Да я счастливчик. Сигарету не одолжишь по случаю? — Нет. — Тогда зачем мы здесь? Хороший вопрос. Солнце клонится к земле, заливаясь в провал окна густым ржавым светом, похожим на жидкое пламя. Растревоживает мысли — в черепе пузырится головная боль. — Даю тебе второй шанс. Попробуй быть полезным. Хавьер откидывается к стене, слепляет веки, прячась от косых лучей. — Ay, Juanito… — вздыхает с усталой нежностью, обманчивой, как всё, что доставалось Джону от его горячечного рта. — С каких пор ты стал таким мелочным? Вкрадчивый тон, поступь ягуарунди. Джон отворачивается, смазывая пот со лба рукавом. Здесь, вдали от грохота снарядов и мрачных коридоров, негде спрятаться от совместного прошлого. Время не испортило Хавьера: пара новых шрамов, серебро в волосах, сетка мелких морщин — ничтожно малая плата за двенадцать лет под адским зноем Нуэво-Параисо. Глаза остались те же: глубокие, цепкие, красивые. Пока Джон выгрызал каждый день жизни, Хавьер дергал струны и нежился под боком этой грязной свиньи Альенде. Может, нежил сам. — С тех, когда ты выбрал не ту сторону. — Как я мог забыть. Эбигейл и Джек, нужно подавать правильный пример, — между бровей залегает складка. — И как, получается? Скольких ты положил, чтобы добраться до меня? Солдаты, повстанцы. Одноразовые союзники, между которыми нет разницы, если присмотреться, так ведь? — Не сравнивай. Они грызли друг другу глотки до меня и продолжат после. Пока не перемелют эту мертвую землю в пыль. — Ну конечно, война и ее жертвы не твоя вина. Ты убивал ради семьи, благородно расчищал себе путь. Думаешь, это делает тебя лучше, querido? Джон отводит глаза — слово застревает обещанием, которое не сдержали. Хавьер бросает его небрежно, как привык когда-то давно, снимая часть брони вместе с кожей. Стоило дать сигарету — занять болтливый рот. А лучше — пустить пулю в спину, как собаке, пока вокруг рвался динамит и гремели выстрелы. Джон почти смог, но палец дрогнул, и веревка обожгла ладонь полумерой. Теперь обжигает глубже, где не срастило до конца. — Ты помнишь Армадилло? — резко меняет тему Хавьер, и Джон вскидывается, зажимая приклад. — Не надо. — Наш первый раз, — в голос закрадывается мягкость с оттенком сентиментальности. — После того ограбления. Тебя потрепало, мы отсиживались в подвале несколько часов. Теснота сближает, правда? — Я сказал — не надо. — Тебе было плохо, — вздыхает Хавьер с притворной грустью, вскрывает воспоминания, не померкшие даже спустя столько лет. — Ты так дрожал. Хотел, чтобы тебя пожалели и утешили. Я дал тебе больше. Чужое плечо под щекой, колючие слезы, которые растерли по груди и к ней же прижали унять. Джон пытался забыть, но горечь застряла под губами, у промежутка ребер и позвонков, где Хавьер закусывал кожу до синяков. Зализывал поверх, глодая с каким-то первобытным стремлением, от которого подгибались пальцы на ногах. Позже Армадилло пожрала холера — знак свыше. — Я был не в себе, — бросает Джон равнодушно, мечтая выскоблить череп до чистоты. — Sí, claro. Ты всегда не в себе, когда делаешь то, чего хочешь на самом деле. Наши ночи в каньоне, пока остальные спали, тот раз в Блэкуотере, за день до того, как все полетело к чертям. Столько встреч. Легко сбиться со счета. Когда Джон отклоняется назад, ножки стула скребут пол долгим, визгливым звуком. — Это было давно. — Давно, — соглашается Хавьер, сплевывая розовую слюну. Ведет головой, моргая с задержкой. — Она знает? Едва ли. Тогда они не были близки, а позже Джон никогда не говорил с Эбигейл о прошлом. Не станет и с ним. Хавьер истолковывает молчание по-своему: улыбается легко, до странного обычно, словно Джон завел разговор по душам. Скорее, придушил бы. — Значит, нет. Ты всегда был трусом во всем, что касалось важных вещей. Как и сейчас. Приволок меня сюда, тянешь время и не можешь решиться. Шаг до стены превращается в рывок. Падает забытый карабин, и колени проезжают по доскам, ровняя высоту. Когда пальцы ложатся под отвороты рубашки, дергая на себя, костяшки жжет теплом. В радужках плещется старая добрая решимость, с какой Хавьер кричал лозунги с баррикад и стрелял в спину повстанцам по приказу Альенде. Сейчас задирает подбородок, выжимая терпение. — Mátame o suéltame. Третьего не дано. Как не дано уловить разницу тому, кто знает только первое слово — убей, но Джон достаточно взбивал выбеленную пустошь Нуэво-Параисо, чтобы распробовать оттенки местного рая и подучить основы испанского. Когда Хавьер наклоняется, веревка врезается в запястья. Висок царапает придыханием, с каким шелестит ложь: — Te extrañé, Juanito. — Mentiroso. Ухмылка расцветает на его лице, распахивает влажную темноту: язык очерчивает зубы по кромке. Тянется достать волчьи шрамы — еще один отпечаток общего опыта, неотделимый от сущности. В сущности не имеет значения, в каком виде Росс получит свою добычу. В руку ложится нож, но даже так Хавьер не отшатывается. Льнет лишним жестом, который выбивает из колеи. — Встань, — приказывает Джон. Распрямляется, обрывая их странный контакт, ведет плечами, стряхивая наваждение. — Живее. Хавьер нехотя поднимается. Следит, как Джон достает из сумки флягу с водой и бутылку текилы, купленную в Эскалере неделю назад. Обходит со спины и разрезает веревки, позволяя упасть в пыль. Шаткий контроль — поводья, выпущенные на полном ходу. Мгновенье висит тишина: Хавьер поворачивает кисти, разглядывая красные борозды на запястьях с отстраненным интересом. — Надумаешь бежать — умрешь, — предупреждает Джон, возвращая нож на место. Ждет удара, попытки схватить карабин, выпутаться из ситуации, как Хавьер выпутывался из рук, когда хотел отстоять свое. Но он лишь коротко усмехается, подтягивая стул. Косится на бутылку. — Пьешь со мной? Как в старые времена? Как дарят последнюю трапезу смертнику. Солнце падает за горизонт, наполняя комнату алым подрагивающим светом. Тени удлиняются, облизывая Хавьеру колени. Он смачивает горло из фляги, часть выливает на лицо, откидывая растрепанные пряди. Растирает разводы по шее, и Джон переводит взгляд на пустую нишу в стене, где когда-то стояла статуэтка, а теперь собирается песок. Запахом текилы режет в носу. Хавьер пускает бутылку по кругу, чтобы Джон взял на один глоток: чешет горло, пустой желудок, в котором разливается мутное тепло. — Расскажи мне про Датча и Билла, — просит прямо, оставляет карабин у двери, прежде чем сесть по другую сторону стола. — Где они прячутся, чем заняты. Тебя все равно спросят, только методы будут другими. — Я знаю лишь то, что Билл сейчас в Нуэво-Параисо, — Хавьер скрещивает руки на груди, отгораживаясь невидимой стеной. — А даже если бы знал больше, то не сказал. Я ничего тебе не должен, Juanito. — По-моему, ты должен мне больше, чем способен вернуть. — Так мы поэтому здесь, решил свести личные счеты? Валяй, удиви меня. Высокий смешок, открытое горло — вызов и капитуляция одновременно. Столько раз Джон пытался понять, что за переменчивые ветра гуляют в этой голове, рождая противоречия, но едва ли разгадал хоть одно. — Неужели Альенде стоил того? — спрашивает, откладывая шляпу на стол. — Сколько идиотов лизали ему ботинки и закончили одинаково. Он бы избавился от тебя, как только риск перевесил пользу. — Как и ты, — Хавьер пожимает плечами, словно ему действительно все равно. — Только выпить не нальет. — Я серьезно. — И я, — голос теряет игривость, под ней обнажается что-то воспаленное, чего лучше не касаться, но Джон уже запустил пальцы и не станет щадить. — Никто не ждал моего возвращения. Альенде дал крышу, жратву. Работу. И да, я не жаловался. Не всем из нас повезло с новой жизнью. Повезло. Джон почти готов усмехнуться, но челюсть сводит раньше. — Просто тебе всегда было плевать, на кого работать. Лишь бы кто-то думал за тебя. Хавьер сжимает столешницу. Подрывается в секунду. Ожидаемо, но скорость все равно застает врасплох: стул под Джоном опрокидывается, ладони врезаются в грудь толчком, за каким раньше шло продолжение. Сейчас впивается заполошный взгляд, Хавьер дергает за ремни к себе и от, словно пытается подвесить и распять. — No me hables así, — цедит в лицо с чувством, понятным на любом языке. — Тебя не было здесь. Ты женился, купил ранчо, играл в порядочного человека. А я гнил годами один среди рвани и шлюх. Так что не смей говорить, как мне следовало поступать. Джон перехватывает его запястье по красному ободку, где кожа стерлась до скользи. Давит — Хавьер морщит переносицу, но не отступает. Свободной рукой стискивает за ворот, упираясь горячим лбом в лоб. У корня языка застревают сотни потерянных фраз, но ни одна не слетает. Джон зеркалит движение. — Suéltame, desgraciado. — Нет. Под ладонью частит пульс. Хавьер тянет ремень на груди до упора, врезая под лопатку. На вдохах в ноздри забивается запах пороха и пота, на выдохах травит яд агавы. Оно не выветрилось: колючее, выученное в стычках ни за что, где оба топтали гордость и делали вид, что внутри не трогает. С ним всегда было так — остро, жадно и мало, сколько не отдай. — Помнишь, как тебя ранили? — выговаривает Хавьер тихо, уже не пытается вырваться, и голос его падает, набирая глубину на слоги. — Подстрелили, пока мы бежали из салуна. Я вынес тебя. Девяносто третий. Дырка в боку — какой-то мужик проигрался в карты, и завязалась драка. Пальцы Хавьера разжимаются, проникают между спутанных прядей, пока не замирают на затылке. Тогда они ложились точно так же, поддерживая под голову, и не существовало ничего кроме их теплого веса. — Пуля прошла навылет, ты терял кровь, — когда губы почти касаются носа, Джон отворачивается. — Думал, что умираешь. Звал меня по имени. — Замолчи. — Я зашил тебя, — продолжает он исступленно неуместную исповедь. — Ты знал, что раньше я никогда этого не делал? У меня тряслись руки, я думал, что не успею. И все равно получилось ровно. Голос у него надламывается. Джон не знает, намеренно или нет, но кажется, сердце работает на износ и старые шрамы открываются. — Para ti yo habría hecho cualquier cosa, — договаривает Хавьер шепотом, словно надеется, что Джон не поймет, как не понимал ни слова в тягучих гитарных балладах. С тех пор много струн было порвано. — Но бросил подыхать, когда я упал с поезда. Он трясет головой. В форте торговался и изворачивался, отрицал с запалом, а сейчас меняется в лице. — Стрелял в меня, — добавляет Джон. — И ты даже не задумался, почему не попал. Думал, не поверил сам себе, отбросив как невозможное. Не верит и сейчас — ослабляет хватку, ведет по предплечью, выше, где пульсирует артерия. Замирает, не решаясь ни пережать, ни погладить. — Aquí, Juanito, — Провокацией обдает переносицу, щеки, обветренные губы по трещинам. Хавьер вытягивает шею и закрывает глаза. — No pares. Джон вгрызается в него раньше, чем успевает осознать. Вяжет кровью, стягивая годы в единую точку, где сливаются раны. В ответ впиваются сильнее, рискуя вырвать нижнюю губу с мясом. Больно. На вкус она как голод, от которого желудок лип к хребту в камере Шишика. Тогда Хавьер не пришел — кубинцы прострелили ему ногу и отбили ребра. А после было не до того. Теперь тянет рубашку из-за пояса, лезет под, опаляя хуже полуденного солнца в равнинах. Царапает вдоль ребер ногтями, и Джон отмирает — толкает его в стену. Сыпется глинобитная крошка, Хавьер бьется затылком, но не теряет равновесия — дергает к себе крепче. На пол летят несколько пуговиц. — Ты всегда уходил, — выговаривает запальчиво, словно они думают об одном, но не общем. — Бросил банду, свою семью, меня. Сбежал в девяносто четвертом, ты… Джон закусывает его израненные губы, хочет разбередить сильнее, лишь бы Хавьер заткнулся. Залечил бы, но нечем. Нечем даже остудить. — Поэтому ты предал? Спелся с этой мразью Микой, с Датчем, когда он пускал наших в расход? Хавьер берет за бедра, и порывом прошибает от копчика до основания черепа. — Я верил Датчу. — Или просто хотел сберечь свою шкуру. Цеплялся за него до последнего, наивный идиот, — злое молчание приятнее всех его речей, поэтому Джона несет. — И кто из нас трус? От пощечины наотмашь в глотку течет кислая слюна — лопнула щека. — Ты ничего не знаешь, — срывается Хавьер. — Ни черта. Каково это жить без дома, без страны, которую разорвали на части. У меня не было ничего, кроме банды. А потом все развалилось… — он обрывается, смаргивая застарелые образы. Под кожей перекатываются желваки. — Думаешь, я выиграл хоть что-то? Мне достались ошметки. Щеку жжет в такт пульсации в висках. Джон берет его за подбородок, поворачивает к себе, преодолевая упрямый протест. Прикосновение получается мягче, чем любое из тех, что Джон хотел бы передать или ощутить, и от него Хавьер вздрагивает сильнее, чем от удара о стену. Кривится, перехватывает пальцы, словно хочет сломать, но касается губами — искрой, от которой уже не отдернуться. Улыбается с усталым принятием, которое Джон чувствует в костях. — Утром я отвезу тебя в Эль-Пресидио и сдам Рейесу, — правда очевидна, так что проговорить ее оказывается проще, чем потом смотреть в глаза своим. — Или? — Нет никаких «или». У федералов моя семья. Эбигейл, Джек. У Хавьера нет ничего — святого, — и жизнь его не стоит даже пары грязных песо. Джон верил в это, срастался с мыслью годами, пока она не усвоилась, чтобы прийтись кстати, когда агенты появились на пороге Бичерс-Хоуп. А потом сгинуть в момент. Они оба обречены. — Значит, до утра ты можешь не притворяться. Значит, можно ошибиться еще раз. Джон тянется разделить горечь всего, что они разрушили и не похоронили по заветам. Прихватывает бездумно за шею. На поясе болтается револьвер, ножны, и Хавьер пропускает ладонь вниз. Раньше, чем Джон реагирует, звенит расстегнутая пряжка. Ремень вынимают из шлеек, отбрасывая прочь. — Mi terco, — долетает сбивчивый шепот. — Te conozco mejor que tú mismo. Очередная ложь, правдивая в кратком миге сплетения тел: утром Джон свяжет по рукам снова и бросит в камеру, но сейчас давится ощущением, выговаривая корявое: — No me jodas. В ней и без того звенит от усталости, духоты, певучих интонаций, которыми перебирают оголенные нервы. Хавьер продевает уцелевшие пуговицы через петли: обнажает шрамы, синяки, худое тело, загоревшее почти дочерна. Останавливается, разглядывая с неподдельным интересом, и Джона перекашивает. — Ты выглядишь хуже, чем я помню. Хуже, чем хотел бы. Вместо ответа Джон дергает его за бедра, не дозируя чувство, вклинивает колено между ног. Стаскивает и так порванную рубашку с плеч, мечтая отогнуть ребра и достать до нутра — может, получится раскусить сосуды и отравиться. Хавьер шипит, обдирая спину о шершавую стену. Клеймит по животу, и Джон жмурится, пока пальцы ведут вдоль шрама на боку, того самого, зашитого в полумраке и полубреду. Приглаживают рубец, который крыли поцелуями поверх ниток вечность назад. — Mírame, — просит он слишком знакомо, почти ласково, как просил в одну из ночей, когда мятежный дух уступил поэтическому и вместо грызни вышло нечто иное. Джон подчиняется раньше, чем успевает придумать себе оправдание. Не смотрит — падает в беззвездную ночь, густую темень глаз, которая душит зачатки любой мысли. Колени Хавьера бьются о грязные доски. За провалом окна медленно светлеет небо.

***

Рассвет наливается скорым зноем. Теплом и тяжестью тела рядом, прожитым грехом, помноженным на прошлые. Хавьер цедит дым, вытянув сигарету из чужой пачки, брошенной вместе со штанами. Обнимает свободной рукой за выступ плеча, приглаживая закольцованным движением. Где-то там разбухает слепок его зубов. Изводит болью, когда пальцы задевают по контурам. Джон заставляет себя двигаться. Сбрасывает руку, одевается, накидывает ремень карабина. Отворачивается, переступая порог. Лошадь пьет из подставленных ладоней: в зазоры между пальцев утекают капли, щиплют царапины и ссадины. Он фокусируется на мелочах. Затягивает подпругу, проверяет седельные сумки. Отрезает новый кусок веревки, сматывая на локоть. Когда возвращается, Хавьер сидит у стены, напевая что-то себе под нос. Обрывается, спокойный больше, чем Джон готов ему простить. — Вставай. Хочу добраться до Эль-Пресидио раньше полудня. Белый свет лишен закатного милосердия: открывает все, едва Хавьер останавливается напротив и вытягивает запястья. За ночь раны схватились корками, поверх наслаиваются следы от пальцев. Джон скрадывает их оборотами, новыми веревочными ожогами по виткам. Затягивает, стараясь унять дрожь, но узел дается не сразу. Руки соприкасаются. Хавьер заключает их в свои, сомкнутые чашей — молитвой и клином. Одаривает колкой ухмылкой. — Расслабься, querido Juanito. Ты ничего мне не должен, как и я тебе. Мы давно в расчете. Глаза его непроницаемы, как стекла церкви в Чупаросе, сквозь которые Бога не рассмотреть. Джон был внутри — преклонил колени, когда солдат Альенде врезал прикладом по затылку, и спасения не нашел. Здесь нет Бога. Пыльная дорога вьется за горизонт. Пустая, она сужается на подъезде к Эль-Пресидио между двумя холмами: гладкое небо, тень от скал, которая не дает прохлады. Лошадь трусит по камням. Джон смотрит вперед. Пытается перебить мысли дымом, но в тишине они почти осязаемы: выпадают перечным осадком, давят на грудь решением, принятым не здесь и не сейчас. От крупа, где раскачивается Хавьер, расходится рассеянное тепло. Он молчит. Мог бы сыпать проклятиями. Попытаться сторговать свою жизнь, потянуть время, упрекнуть и снова вывести из себя. Не делает ничего. Джон порывается оглянуться, но каждый раз одергивает себя раньше. Не сразу замечает, как Хавьер смещает вес и лошадь слегка виляет вправо. Сбивает шаг, когда Хавьер ерзает снова. Джон сжимает поводья. — Не надо, — говорит, не оборачиваясь. Ответа нет. Под ребрами сворачивается неясная тревога. Новый крен вбок, настойчивое движение, неспособное сойти за попытку устроить тело удобнее. Джон выравнивает лошадь, но Хавьер подает корпус вперед, насколько позволяют путы, рискуя свалиться. Перебором копыт уводит в сухую траву у обочины, где начинается бесплодная голая земля, на которой любой силуэт виден за полмили. Джон мог бы окликнуть снова. Развернуть лошадь обратно, но поводья в руках остаются распущенными. Кобыла встает. Джон спешивается рывком за секунду до тяжелого удара о землю. Хавьер лежит лицом вниз. Не двигается, потом начинает медленно подниматься: неловко упирается лбом, встает на колено, на ноги. Покачивается, прижимая связанные руки к груди. За упавшими прядями лица не рассмотреть, и Джон надеется: не придется, но Хавьер вскидывает глаза — ясные, полные не стремления — принятия. Когда он улыбается, губы снова кровят, и время останавливается. Слипшиеся волосы бьет ветер. Усилием он ровняет спину. — Не надо, — повторяет Джон не своим голосом. Зажимает в кулаке то, что стынет в венах и дерет пониманием в клочья. Но Хавьер лишь устало вздыхает. Бросает короткий взгляд, прежде чем сорваться с места и побежать в никуда. Навстречу солнцу, в дрожащее марево красной пустыни. Ноги у него путаются, тело ведет. Джон не помнит, как снимает карабин с плеча. Вскидывает, берет на мушку силуэт: темный, почти черный на фоне горящего белого диска, его смаргивает и размывает вновь. Десять шагов. Хавьер спотыкается, раскачиваясь между далеких кривых скал. Двадцать. Колени подламываются, но держат. Тридцать. Кровь лопается у Джона в сосудах с щелчком. Карабин выплевывает раскаленную гильзу. Хавьера подкашивает, голова склоняется к плечу. Мгновение он стоит прямо, но ресницы у Джона слипаются, а когда размыкаются вновь, тело падает на бок. Взметается пыль. Оседает. Сушит по углам воспаленных глаз, пока ноги сокращают расстояние. Кривая линия спины, пятно под лопаткой. Джон приседает над ним, снимает перчатку и заносит ладонь, которая остается висеть секундами без счета. Касается плеча, разворачивая к себе. Глаза у Хавьера закрыты, лицо не выражает ничего. Джон убирает пряди с его лба. Смазывает грязь с щеки, не замечая, как густеет кровь, впитываясь в землю. Голова остается пустой, пока руки делают нужное: прижимают к груди, несут до лошади. Придерживают под голову, укладывая ровно на круп. Привязывают — узел получается с первого раза. Где-то высоко кружат стервятники: скользят по земле большими бессмысленными тенями, но поживиться им нечем. Джон смотрит на них дольше, чем нужно. Подбирает поводья. Дорога на Эль-Пресидио идет прямо: форт вырисовывается вдали серыми стенами башен с новым флагом, упавшим в стоячем зное. Лошадь замедляет шаг. Джон лезет под рубашку окровавленными пальцами, трогает шрам на боку, и крутит заевшую мысль: Если бога нет, то каинову печать ему поставил сам дьявол.