Слышишь?

Я никогда не испытывал каких-то особенных чувств к музыке, не понимал людей, которые находили там скрытые смыслы или жили ею. Хотя, наверное, я тоже жил музыкой, но я не вслушивался в слова и не обдумывал их, я просто хотел не слышать то, что происходило вокруг. Первый дождь после зимы — это отдельное удовольствие. Когда сидишь дома, в комнате приятное тусклое освещение, пасмурно, но свет солнца всё равно пробивается через плотный слой тёмных облаков. По стеклу тихо стучат капли, а ты в это время читаешь или просто лежишь на кровати. И только в этот момент понимаешь, как сильно скучал по весне, дождю и теплу, что заливается в комнату через открытую форточку. Сейчас, сидя за столом и смотря на пасмурное небо, я впервые за долгое время, могу насладиться шумом весеннего дождя, а не непонятными битами у себя в наушниках. Тишина всегда успокаивает меня: нет ни мыслей, ни городского шума, ни криков. Только тихое постукивание капель об окна. Хочется ни о чём не думать, но, как назло, даже при таком умиротворении в голову лезут тревожные мысли о том, что скоро это закончится. Ненавижу мозг и внутренний голос, что говорит: "Не думай", а сам думает об этом пуще прежнего. Тишину прерывает громкий, насколько это возможно, щелчок замка. Судорожно смотрю на запястье с часами, чтобы точно узнать, кто именно пришёл. 18:36. Время как раз подходящее, чтобы он пришёл с завода. Удивительно, что я не заметил, как наступил этот час, — обычно я уже в шесть вечера надеваю наушники, чтобы даже не слышать его шагов. От паники руки дрожат и не слушаются, но я всё равно заставляю их двигаться в попытке найти самое необходимое в этот момент — наушники. Из коридора доносится звонкий смех моей матери. Отрывисто выдыхаю, садясь на край кровати, и закрываю уши руками. Что мне нужно сделать, чтобы никогда не слышать эти звуки снова? Ладони, с силой прижимающие уши — так, что в какой-то момент кажется, будто голова сейчас расплющится от давления, — не могут совсем заглушить шаги, разговоры, смех. Как будто специально именно сейчас всё фокусируется на внешних звуках. Сейчас, когда я этого не хочу. Наушники нашлись в самом предсказуемом месте — под подушкой. Воткнув их в уши, включил какую-то первую попавшуюся песню и сел обратно за стол, стараясь не отвлекаться на какие-то внешние факторы. Но относительное спокойствие продлилось недолго, так как уже через тридцать минут по обычному сценарию мать влетела в комнату с криками, которые громкая музыка подавить не смогла. Она кричала не на меня, но я, тихо выдохнув, готовлюсь к худшему. Я медленно встаю и в момент, когда следом за женщиной улетает отчим, с красным от злости лицом, я становлюсь между ними, чтобы он не смог ударить мать. Сильный удар прилетает мне прямо в нос, стараюсь не согнуться от резкой боли, но все равно немного наклоняюсь вперёд, поэтому он не находит ничего лучше, чем ударить мне по затылку локтем, чтобы я совсем упал на пол, прикрывая голову рукой. Я не вижу ни его лица, полного ненависти, ни куда он замахивается своими кулаками, на которых вытатуированы какие-то непонятные знаки синими чернилами, и ногами в довольно жёстких сандалиях. В наушниках играет низкопробный реп, но это даже лучше, чем слышать писклявый голосок матери, которая сейчас наверняка уговаривает отчима остановиться, а он в свою очередь бьёт ещё сильнее, так, что каждое место, которого касается его ботинки, откликается резкой болью и жаром. Я пытаюсь встать, опираясь на руки, но увидя это, он наступает на пальцы, придавливая с силой, а после ударяет носком сандаля в локтевой сгиб, отчего я снова падаю на пол. В добавок к этому, один наушник выпадает из уха и теперь я уже отчётливо слышу крики матери, которая уже грозится вызвать полицию и цепляется за его руки, но безрезультатно, так как он отталкивает ее , и она падает на кровать с громким взвизгом. Смотрю на свои ладони и пальцы, на которых уже были красные пятна, а где-то и содранная кожа. Это последнее, что я вижу перед тем, как глаза застилает пелена, а дальше не слышу уже даже репа и криков, только отдаленный шум, а после полная тишина и темнота. *** Открываю глаза, морщась от боли, которой отдает каждая часть моего тела. В комнате уже совсем темно.Дождь, судя по тишине, закончился. Только через пару секунд после пробуждения, я заметил мать, которая сидела на краю кровати и перебирала в руках платок, который был в пятнах крови, что уже потемнели. Сгорбившись над куском ткани, она бормотала что-то себе под нос, настолько тихо, что я не смог разобрать. Возможно, не получилось потому, что в ушах все ещё был шум вместе с пульсом. Хотелось просто исчезнуть и не думать о том, что будет дальше, и о матери, которая наверняка начнёт причитать о том, какой её сын слабак, что не смог защитить ни себя, ни её. Исчезнуть не получилось, поэтому я старался не подавать виду, что очнулся. Несколько минут это получалось: мама ушла в себя и не обращала ни на что внимания. Но потом она повернулась и своими ярко-голубыми глазами уставилась на меня. Я пытался смотреть в ответ, но глаза предательски бегали, ища в комнате предмет, за который можно уцепиться. Мама придвинулась ко мне, отчего я вздрогнул всем телом. Не хотелось, чтобы она меня касалась, потому что, когда она каждый раз после очередной драки с отчимом гладила меня по голове, на моих глазах появлялись слёзы, которые как будто жгли глаза, — от ощущения, словно мама мной дорожит и этим жестом показывает, что ей правда жаль, что она снова впустила этого мужика к нам в дом. Хотелось в это верить, но я знал, что это ложь, воображение, которое я по ошибке воспринял как реальность. Её костлявые пальцы коснулись моего лба, а после дотронулись до волос. Появилось желание оттолкнуть её руку, убежать и закрыться в ванной, чтобы не видеть и не говорить с ней, но после побоев моё тело не в силах двигаться. Не могу пошевелить даже пальцами на руках — больно. Мать продолжает гладить по голове, горячие слёзы выступают на глазах, я пытаюсь быстро моргать, чтобы капли не задерживались, а стекали к ушам, а после на подушку. Глубоко дышу, стараясь успокоиться и остановить слёзы. Лучше бы она продолжала орать и бить меня — тогда я хотя бы не плакал, как последняя тряпка. — В кого же ты таким уродился-то? — тихим дрожащим голоском спрашивает мать и смотрит прямо мне в глаза, как будто ждёт ответа. «Не знаю. Это я должен у тебя спросить, где ты такого нагуляла семнадцать лет назад». Конечно же, вслух сказать я это не могу, но слабо усмехаюсь своим мыслям. Мать продолжает: — Даже защитить себя не смог, — когда она это говорит, то пальцами надавливает на шишку, которая образовалась от локтя отчима, и я шиплю от боли, зажмуриваясь, — что же мне с тобой делать? Она продолжает надавливать на шишку, даже когда замолкает. Спустя пару минут встаёт и выходит из комнаты, закрывая дверь. Она ушла, и теперь я могу дышать полной грудью — насколько это возможно, учитывая множество ран и синяков, усыпавших всё тело. Хочу вырвать все волосы на голове, которых она касалась, и вырезать все синяки, которые оставил на мне отчим, чтобы на моём теле не было ни одного отпечатка этих ублюдков. Я пытаюсь перевернуться к стене, что получается с трудом, но всё же у меня выходит. Мне кажется, я никогда не чувствовал себя настолько ужасно и беспомощно, как сейчас, когда слёзы снова текут на подушку, а я не могу их остановить. Почему она упрекает меня в том, что я не смог себя защитить, если это в первую очередь она не смогла сделать это для меня? Мне не пришлось бы защищать себя, если бы она выкинула за порог этого мужика и больше никогда не впускала. Я начинаю думать, как было бы хорошо, если бы мы жили вдвоём, если бы она семь лет назад не встретила его на заводе, а я жил спокойно, учился и слушал бы музыку для удовольствия, а не чтобы заглушить свои собственные мысли и их крики. От этих мыслей слёзы текут ещё сильнее, я начинаю задыхаться, и меня трясёт, как при сильной температуре. Перед глазами кружатся стойкие образы матери и отчима: бледное лицо женщины с выразительными голубыми глазами, смотрящими с разочарованием и жалостью, кулаки с кривыми татуировками на костяшках. Они мелькают в разные стороны даже под закрытыми веками, отчего болит голова. Словно прошла целая вечность, перед тем как дыхание стабилизировалось, а образы перед глазами исчезли. Ещё пару минут я не мог уснуть из-за боли и необъяснимой тревоги, которая так и скручивала живот, но после нескольких глубоких вдохов я наконец-то смог погрузиться в сон. *** Удар... удар... снова. Когда уже это закончится? Отчим снова пришёл, но в отличие от прошлого раза, что произошёл не так давно, теперь он пьяный. А ещё вдобавок к этому мать на работе. Очередной удар жёсткого носка ботинка, который он даже не успел снять, потому что я его взбесил с самого порога, приходится прямо в нос. От боли в глазах начинает темнеть, голова кружится. Слабыми руками пытаюсь хоть как-то остановить поток ударов, но лицо отчима, заметив это, кривится от отвращения, а ботинок бьёт сильнее — так, что в нос ударяет металлический запах крови, от которого меня уже тошнит. Я то отключаюсь, то прихожу в себя снова, ощущая боль во всём теле. В следующий раз, когда я приоткрыл глаза после отключки, я уже не ощущал ничего, как будто я... умер. Видимо, я и правда умру или уже умер сегодня, в этой вонючей, дряхлой квартире, в таком же вонючем городе в глубинке России. Не так я хотел, совсем не так... Но из смерти меня вытаскивает громкий истеричный крик, который оглушает. Я всё ещё вижу перед собой лишь какие-то цветные пятна: вот это розовое, наверное, мать, которая пришла с работы, а вот это чёрное — наверняка тварь, которая била меня. Ярко-розовое пятно толкает чёрное, орёт, но я не слышу, не могу разобрать. Через некоторое время я могу сделать нормальный — если это можно так назвать — вдох и наконец-то разглядеть, что происходит. Мама в розовой блузке рыдает, орёт, словно в припадке, толкая отчима в спину. Он не двигается, только орёт что-то в ответ, а потом толкает в ответ, только сильней — настоящей мужской силой, которая проявлялась, только когда надо было избить женщину или подростка, который меньше в два раза. На другое силы не хватало, поэтому у нас капал кран уже полгода, дверь стояла в углу, содранная с петель после очередной пьянки. Потом всё как в тумане: только крики, топот. Мама забегает в мою комнату, с грохотом захлопывая дверь, а после берёт мой потрёпанный школьный рюкзак и прямо поверх учебников с тетрадками, которые я ещё не выложил после школы, закидывает мои вещи, что попадаются ей под руку. Когда он еле закрылся из-за накиданной одежды, она швырнула им в меня. Я смотрю на неё, прямо в глаза, чтобы понять, что она задумала. На секунду мелькает мысль, что она решила взять меня и уйти вместе — к её коллеге или к подруге-наркоманке, у которой мы жили некоторое время в моём детстве, когда ещё прятались от моего биологического отца, когда он напивался и накуривался так, что сходил с ума. Мне, кстати, у неё нравилось: она иногда покупала мне вкусности, которые мне никогда не брали родители, хотя у неё совсем неприятно пахло дома. Но в глазах матери лишь какое-то глухое отчаяние, перемешанное с отвращением и страхом. Она больно схватила меня за локоть, заставляя подняться. Я хоть и не качок, но не настолько дрыщ, чтобы хрупкая женщина подняла меня одной рукой, поэтому приходится вставать самому, опираясь на всё ещё дрожащие ноги. Она толкнула меня к входной двери, я послушно шёл — не было сил что-то спрашивать или сопротивляться. Мы стоим в коридоре, который сейчас ощущается ещё теснее, чем обычно. Душно, пахнет дешёвыми сигаретами и спиртом вперемешку с потом. Мама роется в своей облезлой сумке, а потом суёт мне несколько помятых купюр. Она случайно касается моей ладони — её пальцы холодные, как всегда, — и отдёргивает руку, как от прокажённого, отводит взгляд, заглядывая в глубь квартиры, боясь, что её ненаглядный выбежит теперь с ножом, но слышится только шарканье на кухне — видимо, ищет бутылку. Мать тянется к замку, открывает ловким нервным движением, а после толкает меня на лестничную площадку. Она смотрит на меня несколько секунд тем же взглядом. — Езжай к своей бабке, она хоть и сумасшедшая, но тебя не выставит, — говорит она, а после просто закрывает дверь прямо перед моим носом. Я смотрю ещё несколько минут на дверь, осознавая, что только что произошло. Потом, уже стоя на улице и закуривая сигарету, я принимаю: меня бросили, выгнали, кинули, предали... Выдыхаю едкий дым, который обжёг горло, но привёл меня в чувство. Курю я очень редко, только после драк с этим мудачьём. Сейчас я даже не задумывался, курить или не курить, как это бывало обычно, — я просто затянулся этим горьким, вонючим дымом. *** Электричка плавно тронулась с места, я рвано выдохнул, смотря в окно. Начало темнеть, осталась только тонкая солнечная полоска у горизонта, которая окрашивала облака в золотой. Я чувствовал косые взгляды людей. Не могу их осуждать: ведь если бы я видел себя со стороны сейчас, то тоже смотрел бы с жалостью или страхом, а может, с отвращением — я так и не умылся, на лице кровь, на руках тоже, глаз залился ярким синяком, волосы растрёпаны так же, как и одежда. Хорошо, что я не вижу себя, а то бы меня ещё и стошнило. Врубаю в наушниках рандомную музыку, пытаясь заглушить поток мыслей, съедавших меня изнутри. Но сейчас это не получается — они громче битов, они громче криков, которые я недавно слышал в квартире. «Матери было легче выбросить меня, как шавку последнюю, чем этого уёбка...» За окном тянулся неизменный лес, а в голове — лишь эта мысль, въедающаяся в мозг.