Слышишь?

Я видел бабушку последний раз шесть лет назад. Тогда она приехала в квартиру, из которой меня только что выгнали, на мой день рождения. Но тот день закончился не подарками, смехом и праздничным тортом, а криками, дракой и печальным взглядом бабушки, направленным на меня, когда я выглядывал из своей комнаты и смотрел, как отчим с матерью кидаются на неё, выгоняя из дома. С тех пор мать настрого запрещала мне с ней видеться, говорила, что бабушка предала нашу семью, а все её попытки увидеться со мной заканчивались вызовом полиции. Время от времени, когда попытки увидеться прекратились, я пытался вспомнить её голос, лицо, смех — но всё безрезультатно. Помню только тёплое касание её руки на моей голове. Тогда ещё такие прикосновения вызывали у меня лишь положительные эмоции, и я, как сейчас помню, даже подставлял голову, чтобы она не прекращала гладить. Теперь лицо человека, который был единственным светом в моей жизни, стало лишь тёплым тёмным пятном. Я стоял на щебёнке напротив старого, но ухоженного дома. Тусклый свет горел в одном окне, там мелькали два силуэта. Сначала я подумал, что приехал не туда, и даже хотел уйти, так как шёл по памяти, а последний мой визит сюда был семь лет назад. Сомневаться пришлось недолго: я отчётливо увидел бабушку в окне. Низкая, полная женщина суетилась на кухне, хотя было видно, что ходить ей тяжело. Лица было не разглядеть — стоял я довольно далеко, — но я сразу понял, что это она. Я простоял там, по ощущениям, вечность, обдумывая, как подойду к двери, постучу и буду ждать. Но когда я уже собрался осуществить задуманное, ноги перестали слушаться, а тревога подступила к горлу, мешая спокойно дышать. «Она меня не узнает... Последний раз, когда она меня видела, я был мелким мальчишкой ниже её», — думал я, дрожащими руками доставая из кармана сигарету. Но так и не закурил — просто положил обратно. На сегодня никотина хватит. Медленно выдохнув, а после сделав глубокий рваный вдох, как при истерике, я на ватных ногах двинулся к двери, минуя скрипучую калитку. На пороге с поднятой рукой я простоял ещё несколько минут — от страха и от понимания, что надо было умыться. Не думаю, что бабушка хотела бы видеть у своей двери какого-то парня, который называет себя её внуком, да ещё всего потрёпанного, с кровью и синяками. Я криво усмехаюсь сюрреализму ситуации, но всё же стучу в дверь — сначала тихо, робко, потом чуть громче. Через пару секунд дверь с мерзким скрипом открывается, и выглядывает какой-то высокий загорелый парень. На его лице — спектр эмоций, вызванных моим внешним видом и самой ситуацией. — Здрасьте, — говорит он первым, осматривая меня с ног до головы, — а... вы, извините, кто? — Я... ну... — я совсем не мог найти слов, чтобы ответить на такой обычный и понятный вопрос. Я стоял как придурок, избегая взгляда парня, который уже хотел закрыть дверь передо мной, подумав, что я какой-то наркоман или алкаш, пришедший что-то просить. Но за его спиной появилась женщина. Шаркающими шагами она подошла ближе и выглянула из-за плеча юноши, недовольно приговаривая: — Гриш, кто там опять? Алкаша этого снова принесло, что ли... — наши взгляды встречаются, и ложка в её руке с грохотом падает на пол. — Господи... Бабушка бы упала, если бы этот Гриша не схватил её за плечи, удерживая. Я смотрел на них — в её глаза, где была та самая печаль, которую я так прекрасно помнил. — Кирилл... Ты? — сказала она тихо. Судя по голосу, она была на грани истерики. Я почти незаметно кивнул. Она убрала руки парня со своих плеч, подошла ко мне, смотрела на меня снизу вверх — теперь я был выше неё на две головы, точно. Бабушка подняла ладони к моему лицу, пытаясь коснуться, но я по привычке вздрагиваю и отшатываюсь. Она, заметив это, поджимает губы, но руки убирает и отходит от двери вглубь коридора. — Проходи. Когда я зашёл в дом, этот Гриша смотрел то на бабушку, то на меня с ошарашеным видом, явно не понимая, что тут вообще происходит. Я медленно шел за ней в глубь дома, осматриваясь. Все было так же, как и тогда: запах дерева, везде цветастые ковры, громко гремит телевизор, на экране которого показывали новости, а в гостиной на диване тот же самый плед, в который я любил в детстве заворачиваться, когда шла гроза. Бабушка усаживает меня на него и суетиться, шаркая по всему дому, ища то ли одежду, то ли аптечку, я наблюдал за ней, страх и боль ушли на второй план, осталось только тепло в груди и приятное волнение от такой долгожданной встречи. Парень сел на кресло рядом, и только теперь я мог лучше его рассмотреть: взъерошенные тёмно-коричневые волосы, глаза ещё темнее, много родинок, раскиданных по всему лицу. Он был чуть выше меня и, смотря на его телосложение, я могу точно сказать, что провёл он в зале не один час: широкие плечи, а под футболкой видны были накаченные руки, которые сейчас явно были напряжены. Он смотрел на меня в ответ, так же изучающе и оценивающе. Наши гляделки закончились тогда, когда бабушка пришла с мокрой марлей в одной руке, а в другой с зелёнкой и перекисью. — Господи... Кирилл... кто ж тебя так? — приговаривала тоненьким голосом, пропитанным волнением. Не знаю хотела ли она услышать ответ на свой вопрос или уже сама догадалась. Бабушка отдала Грише подержать зелёнку и перекись, он взял, все ещё непрерывно смотря на меня. Когда она начала протирать мое лицо марлей, я то и дело вздрагивал и от боли, и от холода. Через какое-то время бабушка подключила и Гришу, сказав ему строгим голосом, который явно давал понять, что лучше ему сделать то, что она просит: — Гриш, я буду мазать, а ты дуй, понял? Парень лишь кивнул и встал рядом с ней, наклоняясь к моему лицу, как будто это была обычная просьба: дуть на раны рандомного чела, которого ты знаешь буквально двадцать минут, но делал он это с невозмутимым видом. После того, как завершили обрабатывать раны, бабушка пошла накладывать мне есть, оставив нас с Гришей наедине. Сначала мы молчали, тупо смотря на телевизор с новостями, но он заговорил первым с осторожностью: — Кирилл...— он будто не обращался ко мне, а просто говорил мое имя в пустоту, что-то вспоминая, — ты же сын той сумасшедшей... Тетки моей... — Тётки? — мой голос был хриплым после долгого молчания. Да, я, конечно, знал, что у меня есть тётя и двоюродный брат. Но тётю я видел один раз, в детстве, и тогда ещё удивился, что она выглядит совсем не так, как моя мама, — хотя они же сёстры. У неё были пышные кудрявые тёмные волосы, лёгкий румянец на щеках и красивая коралловая помада на пухлых губах. Руки у неё были тёплые, как у бабушки, и выглядела она не как живой труп, как моя мать, а была яркой, как солнце, с громким заразительным смехом. А брата я не видел до этого момента. Хотя знал, что он старше меня на год. Мама всегда говорила мне, что семья её сестры ненормальная и хорошо, что я с ними не вижусь. Да, мам, как хорошо, что вокруг все сумасшедшие, кроме нас, кроме тебя. Сколько себя помню, она всегда сравнивала нашу семью и их. Вот они машину купили, а мы живём от зарплаты до зарплаты. Вот у Гриши отец не пьёт и не курит, а вот у тебя, Кирилл, такой ужасный отец. Я никогда не понимал, зачем она это делала. Ведь это она виновата, а говорила так, будто это моя тётя Алена свела её с этим наркоманом, который пиздил её при каждом удобном случае. Будто это она заставила мою мать бросить школу в восьмом классе, поэтому та работала в какой-то табачке. Но нет, это был выбор именно моей мамаши. Голос Гриши вывел меня из мыслей. Он посмотрел прямо мне в глаза: — Да, не думал, что встречу брата в такой ситуации, и вообще — что встречу, — сказал он и невесело усмехнулся. Да, я тоже и подумать не мог... *** После позднего ужина бабушка постелила мне на диване рядом с Гришей — кроватей в доме, кроме её, всё равно нет. Я лежал, слушая размеренное дыхание парня прямо у своего уха, и смотрел в потолок, обклеенный старыми обоями — то ли в цветочек, то ли просто какие-то витиеватые узоры. Уж не ожидал, что день закончится так... спокойно, что ли. Здесь я, на удивление, не ощущал тревоги или страха. В доме, где не был семь лет! А рядом лежал мой двоюродный брат, которого я увидел впервые в своей жизни! Но даже в таком спокойствии, как назло, перед глазами появлялись лица матери и отчима. Его — злое, красное, с отвращением в глазах. Её — бледное, выражающее отчаяние и ту же брезгливость ко мне, к своему сыну. Не раз и не сто раз я думал о том, что лучше бы вообще не рождался. Или она отдала бы меня в детдом, как планировала. Мама всегда вспоминала своё желание — при ссорах или тогда, когда гладила меня по голове после драк с этим выродком. Я засыпаю незаметно для себя, всё ещё вспоминая разговоры с матерью. На следующий день бабушка попросила сходить нас в местный магазин — какого-то ингредиента не хватало для её фирменного блюда, которое она решила приготовить в честь моего приезда. Гриша сначала хотел отправить меня одного — я же не первый раз здесь нахожусь, — но, получив от бабушки полотенцем, всё же согласился. Мы шли по вытоптанной тропинке через какое-то небольшое поле — она вела к сельскому магазину. Хотя я был у бабушки много раз в детстве, в магазин никогда не ходил: боялся незнакомого пути. Гриша шёл впереди, засунув руки в карманы своих спортивных штанов. — А ты с бабушкой живёшь на постоянке? — я заметил, как его спина напряглась и он чуть замедлил шаг. — На каникулы приехал... За короткий разговор с Гришей я узнал, что он учится в одиннадцатом классе и приехал сюда на весенние каникулы, чтобы спокойно подготовиться к экзаменам. А в моей школе только на следующей неделе каникулы, и я не знаю, когда вернусь в город — и вернусь ли вообще. Классная, скорее всего, уже позвонила матери, выясняя, почему я снова не пришёл в школу, хотя у меня куча долгов по большинству предметов. Пока мы идём к какому-то лесу, который и назвать-то так нельзя, этот «лес», как назвал его Гриша, состоял примерно из двадцати тонких берёз, сквозь которые видно проезжую часть, я задумался, как мама ответила на вопрос Марии Анатольевны: «А, Кирилл у своей бабки, ведь его избил мой мужик, а потом я выгнала его из дома». Наверное, как-то так. Когда мы уже шли по дороге и почти дошли до магазина — надо было просто свернуть направо, — из моих мыслей меня вытащили какие-то крики. Как будто целая толпа собралась и выясняла что-то на повышенных тонах. И по иронии судьбы крики доносились со стороны магазина, куда нам и было необходимо попасть. Я заметил, как и без того напряжённая спина Гриши напряглась ещё сильнее — прямо сжалась. Он опустил шею, начал сутулиться, но мы не остановились, а просто неосознанно пошли медленнее, оба желая, чтобы тот конфликт рассеялся сам, когда мы подойдём ближе. Но он не то чтобы исчез — он словно специально набирал обороты. Я уже отчётливо видел толпу парней, собравшихся полукругом вокруг двух пацанов. Один уже лежал на асфальте, а второй нависал сверху, замахиваясь для очередного удара. Две девчонки в стороне просто смотрели на них с лёгкими улыбками, а не кричали своим писклявым голоском то, что кричат обычно, когда кто-то дерётся: «Мальчики, остановитесь!» Наверное, здесь это обычное дело. Я еле заметно дёргаю плечом и иду дальше, тоже делая вид, что это в порядке вещей. Останавливаюсь за пару метров от драки и краем глаза смотрю на пацанов: тот, что бьёт, делает это с таким непонятным мне спокойствием, что даже лицо не покраснело, губы не поджались, а наоборот, слегка приподнялись в полуулыбке. Я засмотрелся на него и удивился: когда отчим бил меня кулаками, ебало его перекашивало, оно краснело, как у рака, а дышал он так тяжело, что аж раздражало. Я тогда думал: зачем он бьёт кулаками, если не умеет? А лицо у него было и правда забавное. Один раз я усмехнулся, увидев его, но пожалел через секунду — он начал бить меня сильнее, с остервенением. Я уже почти зашёл в магазин, схватившись за потрёпанную ручку двери и не отрывая взгляда от драки, как понял, что Гриши, который вечно шёл впереди или рядом — нет. Я посмотрел назад через плечо и увидел, как он стоит как вкопанный, смотрит куда-то в ноги, а ладони его мелко дрожат. Сократив расстояние между нами в пару шагов, я положил руку ему на плечо, он слегка дрогнул. — Эй, Гриш, если что — можешь домой идти, — говорю я негромко, чтобы не привлекать толпу, чуть сжимая его плечо. — Я не тупой, дойти домой смогу. Он ничего не ответил. Я видел, как он колеблется, думает, как поступить, но всё же почти незаметно кивает и поворачивается, уходя туда, откуда мы пришли. Купив всё, что нужно, я выхожу из магазина. Толпа рассосалась: остались только те две девчонки, что тёрлись рядом с парнем, лежащим на земле и прижимающим ладони к лицу, и ещё два пацана, видимо, его друзья. Да уж, нормально его приложили. Наверное, всё лицо опухнет.

***

Когда я вернулся, бабушка делала что-то в теплице. Она отказалась от моей помощи — боялась, что я всё ей там сломаю. Разложив продукты, захожу в гостиную: там громко работал телевизор, а Гриша лежал на диване, листая что-то в телефоне. Теперь он не выглядел так испуганно и потерянно, как у магазина, — его лицо выражало лишь безразличное спокойствие. Я не стал ничего спрашивать. Сам знаю, как иногда хочется скрыть, молчать и просто сделать вид, что ничего не случилось. Вечером я помог бабушке полить весь огород. Это, честно говоря, казалось мне легче, чем на самом деле. Спину тянет, руки болят, ноги тоже. Я смотрел на Гришу, который таскал вёдра, как будто это были пушинки. Надо бы, наверно, заняться спортом, чтобы стать таким же накачанным, как брат, и как тот парень, что набил лицо какому-то дохлику. Хм, вот бы и мне научиться так драться... Бабушка накормила нас так, что у меня заболел живот, и я решил погулять по участку. Проходил мимо сарая и вспоминал, как там вечно что-то конструировал из железок и деревяшек, тогда ещё дед жив был. Хороший мужик был, хоть и жёсткий. Прохожу дальше по тропинке — здесь колодец. Помню, бабушка запрещала мне к нему подходить, боялась, что упаду. А дальше — деревянный стол и лавки рядом, все уже сопревшие, но всё равно как в детстве: я любил здесь сидеть вечером, смотреть на закат и пить ряженку, которую мне наливала бабушка. Я решил сесть, как раньше, и посмотреть на садившееся солнце, которое окрашивало всё вокруг золотом. В моей жизни самым хорошим моментам всегда было свойственно заканчиваться и сменяться теми, о которых даже думать не хочется, чтобы не забивать голову. Так произошло и сейчас. Я сидел и смотрел на солнце, думал о той части детства, где я не бегал от отца, который накурился шмали и поймал приход, а о той, где я правда был просто беззаботным ребёнком: лазил на деревья, падал с них и пытался не заплакать, чтобы бабушка не волновалась. Телефон, лежащий на столе экраном вверх, зазвонил. Я не хотел отвечать кому-либо и портить момент, но всё равно краем глаза увидел, кто именно мне звонит: «мама». Сердце как будто упало куда-то вниз с грохотом, а в горле появился ком. Я не хотел отвечать, правда. Но почему-то моя тревожность всегда заставляла меня думать о самом страшном: мало ли этот мужик убил её в приступе ярости — в том самом, в котором обычно срывался на мне. А теперь меня нет, есть только психованная, бесячая тёлка. Два сапога пара, как говорится, оба ебанутые, по ним дурка плачет. Я отвечаю и подношу телефон к уху. Ничего не говорю, но внимательно слушаю. — Кирилл... — жалобный голосок доносится из трубки, и от этого у меня появляется стойкое желание разбить телефон об землю или утопить где-нибудь. Но всё же он мне дороже, чем жалкие попытки матери вызвать жалость к человеку, которого она должна была защищать, но лишь выставила за дверь. — Кирюш, а ты где? По голосу было слышно, что она не в себе: либо выпила, либо наширялась. Она иногда баловалась этим, когда её кто-то доводил, сегодня, видимо, отчим. — Мам, ты пьяная? — тихо и устало произношу, боясь получить ответ. Тело дрожит, голос тоже не слушается, но я пытаюсь успокоить себя мыслью о том, что она там, в городе, далеко, а я здесь, и она не тронет меня. — Нет, Кирюш... — в трубке что-то зашуршало, прежде чем она ответила. — Кирюш, твой папа снова ударил меня... Я так ждала, когда ты заступишься, но ты, наверное, у друга... да? Я отрывисто выдыхаю, сжимая телефон до боли в руке. Она всегда называла своего мужика моим папой, когда была под чем-то, от этих слов меня тошнило. Мой отец сдох от передоза, когда мне было девять, и от меня это даже не скрывали, как обычно делали родители, когда происходило что-то травмирующее для психики ребенка. Мать тогда подошла и прямо в лицо сказала, а я ещё не понимал, что это значит, и расспрашивал в школе у учителей. Матери потом пришлось с ними разбираться и просить не вызывать опеку. Хоть мой отец и был ещё тем отбросом, это не даёт права называть такого же отброса моим папой. Ждала, чтобы я заступился? Серьёзно? Видимо, у неё реально белка — она даже забыла события вчерашнего дня. Я не задумываясь отключаюсь: она своим неадекватным голосом уже начала разгонять что-то про любовь в семье и про то, что сыновья должны защищать своих матерей. Сердце стучит как бешеное — и стучит оно везде, а не только в грудной клетке: в ушах, в животе, в руках, в горле... Мне не хватает воздуха. Пытаюсь втянуть ртом, но только глотку сдавливает и начинает трясти в панике. В голову лезут навязчивые мысли, которые перебивают всё вокруг. В глазах то темнеет, то всё становится слишком ярким, появляется ощущение, что тело не моё, а голова гудит так, что хочется удариться обо что-то твёрдое. «Если я умру сейчас, бабушка будет плакать, наверное...» «Я точно умираю. Тогда не получилось — значит, сейчас точно...» «Скорая не успеет приехать...» Теперь дышу часто, но всё равно не могу успокоиться, и по ощущениям становится только хуже. Копаюсь дрожащей рукой в кармане штанов, достаю запутанные проводные наушники, пытаюсь распутать — ничего не получается, поэтому вставляю так. Подсоединяю к телефону и врубаю первую попавшуюся песню. Не вслушиваюсь в слова — оно мне не надо, надо только спокойствие. Через пару минут становится легче. Я концентрируюсь на музыке и почти не думаю ни о чём. В таком состоянии я не хотел, чтобы меня видели бабушка и Гриша, поэтому осторожно вышел из калитки и побрёл вперёд. Ноги всё ещё казались ватными, так что шёл я медленно, шаркая кроссовками по щебёнке. Сворачиваю на тропинку, ведущую, как мне сказал Гриша, к речке. Подобные приступы у меня случались и раньше, и всегда в неподходящие моменты, если для такого, конечно, есть подходящие. Последний раз был в школе, когда мои одноклассники начали расспрашивать про мать: кто-то узнал, что она алкашка и наркоманка. Тогда я пиздец испугался, что относительно спокойная школьная жизнь подошла к концу. Убежал в туалет, где всё и случилось, только ещё хуже, чем сегодня. Тогда я реально разбил голову о плитку, а не просто думал об этом. В школе меня хотя бы не били и не слишком задирали — видимо, видели, что мне и так достаётся. А вот когда узнали, что мамаша моя наркоманка, начали прикалываться — в школе такого не забывают. Наташка в тот день вся извилась, когда кровь мне с лица стирала. Мы сидели на лавочке в сквере рядом со школой, она тёрла мне лицо какими-то очень вкусно пахнущими салфетками и плакала. Выглядело, наверное, романтично со стороны, но ничего такого. Она — единственная моя подруга со школы, которая не кинула после новостей о моей семье. Она прикольная, с ней весело, и нас вечно сводили вместе, но я её так никогда не воспринимал — только как подругу, и всё. Да и она тоже не вешалась и говорила, что у неё то ли типаж другой, то ли её мужчины не привлекают. Не знаю. Я подхожу к речке. С берега её прикрывают кустарники, а спуск к воде илистый и крутой. Но речка всё равно красивая: вода прозрачная, выглядит холодной, хотя, наверно, так и есть — недавно только всё зеленеть начало, и вода ещё не нагрелась. Я, не боясь испачкать штаны, сажусь прямо на траву и достаю из кармана пачку сигарет, закуриваю одну. Хоть мне и не нравится курить, но этот процесс почему-то меня расслабляет — точнее, заставляет беспокоиться о неприятном вкусе дыма во рту, а не о чём-то другом. Я сидел на траве, бил со всей дури комаров, которые садились мне на руки и лицо. Да уж, ненавижу насекомых. Всегда бы сидел просто на траве, если бы не боялся, что какие-то таракашки залезут мне куда-то, куда не нужно. Но сейчас мне было не до этого — я просто хотел расслабиться. Только мне не даёт это сделать какой-то шум прямо за моей спиной. Я резко поворачиваюсь и вижу: тот самый пацан, который днём пиздил другого у магазина, сейчас смотрит на меня сверху вниз, как на придурка, который сделал ему что-то плохое. И ему тоже досталось, хотя не так, как тому. У него лишь скула покраснела. Тот парень, наверное, совсем не умеет драться. Как я. Мы смотрим друг на друга ещё пару секунд: он — как будто с наездом каким-то, а я — с любопытством и непониманием, чё этот мутный тип от меня хочет. — Зажигалка есть? — голос у него низкий, с хрипотцой от сигарет, наверно. Я молча протягиваю свою дешёвую зажигалку, с которой надо изрядно помучиться, прежде чем она заработает. Пацан берёт её, случайно касаясь моих пальцев своими. Я резко отдёргиваю ладонь — даже не потому, что мне неприятны любые прикосновения, а из-за того, насколько у него холодные руки. И этот тип бесцеремонно плюхается рядом, так что наши колени почти соприкасаются — между ними остаётся буквально пара сантиметров. Я смотрю на него теперь почти с отвращением, которое даже не пытаюсь скрывать. Зачем он вообще сел так близко? Как будто места на берегу больше нет. Он совсем не знает, что такое личное пространство. — Это моё место, я обычно тут сижу, — отвечает он на мой немой вопрос, который был отчётливо виден на моём лице. Затягивается, крутя мою зажигалку в руках. — Ты кем приходишься тому мудаку? — Какому? — спокойно говорю я, скрывая волнение и злость, которые накапливаются к этому типу. Пацан сидит и молчит, глядя на реку и держа между двух пальцев сигарету, которая тлеет от ветра. — Ну, Гришане, — произносит он, и тут я вскакиваю на ноги, теперь глядя на него сверху вниз, как он на меня пару минут назад. Я смотрю на него пару секунд, а после разворачиваюсь и стремительно ухожу подальше от этого психа. Мало того что уселся рядом, как будто написано, что это его место, так ещё и про брата начал что-то затирать. Теперь понятно, почему Гриша так испугался у магазина: этот тип точно что-то ему сделал раньше. Надо будет узнать.