Без души и сердца

      В тот момент, когда раздаётся стук в дверь, Чонгук уже полностью собранный сидит за столом. Он давно проснулся, проспав всего пару часов, и за это время успел навести порядок: собрать осколки разбившейся вчера кружки, влажным полотенцем протереть пыль и помыть посуду. После он достал из сундука относительно новую одежду, которая смогла бы выдержать дальний поход, и, ополоснувшись холодной водой на улице, оделся. Завтракать не хотелось, но Чонгук понимал, что, если не поест, утомится уже через несколько часов в дороге. Поэтому он запихнул в себя тарелку каши, сдерживая рвотные позывы, вызываемые неконтролируемым волнением.       И сейчас, когда сельчане пришли по его душу, Гук полностью готов вынести встречу с этими людьми. Внутри уже давно всё успокоилось. Обида прошла, оставив ледяное равнодушие.       Юноша поднимается и отворяет дверь, сразу за которой стоит староста с занесëнной для стука рукой. Тот, неловко смутившись, кашляет в кулак и поднимает взгляд на Чона.       — Время пришло. Солнце скоро взойдёт. Тебе пора выходить.       Его голос ровный, но Чонгук прекрасно слышит в нём подступающую панику. У старосты под глазами залегли глубокие тени, лицо осунулось, а губы сжаты до белизны. Если у Гука и получилось поспать, то староста явно всю ночь бодрствовал. Понятно, конечно, единственный ребёнок где-то в лесу шляется, а отец даже броситься искать его не может, ведь несёт ответственность за всю деревню. Вот и разрывается человек.       Странно, но Чонгук не испытывает жалости. Этот старик никогда его напрямую не обижал и не оскорблял, но совершенно спокойно спускал это с рук другим деревенским. Ему было наплевать на осиротевшего всего в десять лет ребёнка, на которого ополчился народ только из-за происхождения. В этом его главный грех, в безразличии к страданиям слабых. Вот боги и наказали его, забрали такого же ребёнка, но только растущего в любви и заботе все восемнадцать лет, не зная горестей.       За спиной старосты стоят несколько рослых мужчин. Видимо, боялись, что Чонгук попробует сбежать. Как ни странно, но эта мысль даже не посещала юношу. Его отец всегда учил, что убегать от трудностей — это самостоятельно порочить своё имя.       Окинув взглядом всю эту честную компанию, Гук тяжело и прерывисто вздыхает. Страх никуда не делся, он по-прежнему змеёй стискивает грудную клетку парня, не давая свободно дышать. Но какой в нём толк? Будет Чонгук бояться или же нет, на решение старосты это никак не повлияет. А значит, нужно сделать всё возможное, чтобы покинуть эту любимую когда-то деревню с достоинством и высоко поднятой головой.       — Я готов, — голос изо рта вырывается хриплым. Чон нервно облизывает губы, сжимая кулаки. Спокойно, Чонгук.       Глаза старосты удивлённо расширяются, что вызывает у парня желание усмехнуться. Этот старик ждал, что он струсит? Ждал, что будет умолять? Нет, Гук ещё не настолько пал.       Однако староста же видит перед собой не того забитого мальчика, которого вчера самостоятельно приговорил к смерти. Напротив стоит взрослый муж, готовый, пускай и через боль, но справляться с трудностями. Внутри разливается неприятное чувство стыда. Старосте страшно представить, что пережил ночью этот парнишка, чтобы сейчас так открыто и холодно смотреть на своего мучителя. Старик гулко сглатывает. Совесть всю ночь твердила ему, что его поступок подлый и бесчеловечный, однако страх за родного сына был куда больше и перекрывал любые помыслы освободить мальчишку от приказа. Сейчас, смотря в чёрные омуты Чонгука, староста осознаёт: для них обоих уже нет пути назад.       — Тебе подготовили узелок с хлебом, сыром и луком. Этого должно хватить на первое время, — староста делает знак рукой, и один из мужчин протягивает Гуку холщовую котомку, которую тот, кивая, принимает. — И воду, — уже другой мужик поднимает перед собой наполненный лагун.       — Понятно, — никакой благодарности. Чонгуку не за что их благодарить. Он справился бы и без этих подачек.       Закинув мешок на плечо и привязав сосуд с водой к поясу, юноша в последний раз оборачивается, разглядывая убранство родного дома. Всё лежит на своих местах, кровать аккуратно заправлена, а окна затворены. В этой избушке в прошлом произошло много хороших вещей, теперь пришло время со всем этим попрощаться. Парня одолевает тоска, однако внутри ещё теплится надежда, что он вернётся и вновь сможет приготовить любимый пирог в печке, собрать урожай с огорода и насладиться душистым ароматом цветущих роз.       Чонгук нащупывает на шее амулет и крепко его сжимает, позволяя деревянным лучикам врезаться в ладонь. Лёгкая боль отрезвляет и помогает сдержать рвущиеся наружу слёзы. Остатки гордости не дают юноше показать свою слабость перед существами, которые в его глазах перестали быть людьми.       Он проверяет всё ли необходимое взял и, оставшись удовлетворённым, переступает порог, оставляя прошлое позади. Гук запирает дверь на замок и разворачивается к старосте.       — Что будет с этим домом, когда я уйду? — этот вопрос слишком тревожил юное сердце. Всё-таки эту избу самостоятельно построил его отец для него с мамой.       — Он останется стоять здесь, его никто не тронет. Он твой и будет твоим после того, как ты вернёшься, — Чонгук усмехается на это заявление. Вернётся? Это вряд ли. — Я позабочусь о твоём огороде и цветах.       — Не стоит утруждаться, глава, — перебивает парень. — Раздайте овощи нуждающимся, а розы оставьте, как есть. Они справятся сами и без постороннего вмешательства, — «так же, как и я» остаётся не озвученным.       Старик лишь кивает, спорить он точно не будет, не сейчас. Просто выполнит последнюю просьбу мальчишки. Он отходит с дороги, пропуская Чонгука вперёд, за ним повторяют и его спутники. Спустившись с крыльца, Чон расправляет плечи и направляется к калитке. Больше не оборачивается, это без надобности, он ещё вчера запомнил всё до мельчайших подробностей, чтобы вспоминать перед смертью. Юноша выходит за забор и пристально смотрит на возвышающийся неподалёку лес. Ветки на вершинах приветливо раскачиваются, будто уже ждут покинутую всеми душу.       — Мы пойдём с тобой до границы, — слышится из-за спины старческий голос.       — Что, не доверяете мне? — не задумываясь о правилах приличия, дерзко выплёвывает Чон. — Боитесь, что сбегу?       — Нам нет нужды волноваться. Сын Чон Сиджина и Чон Раон не поступит так неблагородно, — староста не обращает внимания на тон Гука, он без слов понимает состояние парня. Если и осуждать здесь кого-то, то только себя самого за собственную беспомощность и трусость.       Чонгук неожиданно останавливается и в упор смотрит на старика. Его взгляд изменился. Безразличие и презрение сменилось злостью.       — Не смейте упоминать моих родителей, — цедит сквозь зубы, сдерживая крик. Этот старик и ещё несколько таких же, причастных к смерти его мамы, не имеют права ему что-то говорить про них и порочить светлую память. — Вы не достойны даже стоять рядом с местом, где они жили не то что произносить их имена.       Не ожидая реакции, а тем более, ответа, юноша быстрым шагом идёт в сторону рощи. Внутри всё кипит от негодования. Имена в их обществе сакральны. Никто не должен их произносить всуе или с пренебрежением. Они отражают первозданную сущность человека, его предначертания и связь с богами. Имена умерших чужаками не называются, на это имеют право лишь оставшиеся в Яви родственники. Именно это нарушение и вызвало гнев Чонгука.       Утренняя прохлада остужает разум и приятно обволакивает тело. Гук старается не обращать внимания на своих спутников, вскоре они уйдут, у них смелости не хватит даже приблизиться к лесу. Поэтому юноша принимает сложившиеся обстоятельства как данность и благодарит богов за то, что люди за его спиной молчат.       Однако чем ближе они к границе, тем быстрее возвращаются волнение и страх. Всплеск эмоций помог Гуку отвлечься, но сейчас, когда редкие деревца сменяются многолетними гигантами, он вспоминает, куда направляется. Птицы вокруг создают весёлый гомон, слышится шорох травы, в которой прячутся грызуны, а где-то вдалеке течёт река, разбивая свои волны о точёные камни. Всё идёт своим чередом. Эта постоянность окружающего мира заставляет Чонгука задуматься о том, насколько же он ничтожен по сравнению с могучими горами, полноводными озёрами и бескрайними степями. Всё это существовало сотни лет назад и будет существовать ещё столько же, если не больше. А его маленькая жизнь... Чего она стоит? Может, и не жалко её отдать лесным духам.       Неутешительные размышления прерывает кашель старосты. Чонгук оборачивается и замечает, что старик с мужиками остался уже довольно далеко позади.       — Дальше мы не пойдём. Уже кричат петухи, мне пора возвращаться в деревню, дела не ждут, — староста отводит взгляд от проницательных глаз мальчишки, которые будто смеются над ним за такое нелепое оправдание. — Удачи, Чонгук, — парень дёргается. Ещё ни разу деревенские не обращались к нему напрямую по имени. Говоря о нём в толпе, конечно, но вот лично — нет. Это что-то новое. Гуку не нравится. — Да хранят тебя боги.       — Думаю, у богов есть и поважнее дела. Не стоит их отвлекать из-за такого пустяка, правда? — Чон произносит это с горечью. Ему не стыдно перед высшими силами, ведь он сейчас обращается не к ним, а к лицемерному человеку перед собой, который нарушает один священный завет за другим. — Позвольте дать вам совет: будьте в будущем осторожнее со словами, не стоит быть таким самоуверенным, ведь, как мы уже поняли, невзгоды могут прийти в дом к каждому.       Больше Чонгук ничего не говорит, он отворачивается и ровным шагом ступает дальше, уже не видя, как на лице старосты возмущение сменилось отчаянием. Когда спина парнишки совсем скрывается за деревьями, старик уходит, и никто на всём белом свете не узнает, что он и правда умолял богов сохранить жизнь обоим мальчикам.

🌿🌿🌿

      Чонгук не спеша, доходит до границы и останавливается. Он переводит взгляд с густого леса на старый камень с выбитым на нём крестом, знаменующий начало запретной территории. Когда-то очень давно их предки поставили его у прилеска, который сейчас разросся до настоящей чащи, чтобы народ знал пределы своих владений. Булыжник давно покрылся мхом, почти сливаясь с окружающей средой.       Звуки в лесу будто бы стали тише, но не исчезли окончательно. Это странным образом придаёт Гуку сил. Однако мужества сделать ещё один шаг и наконец отправиться на поиски непутёвого Ильсона всё же не хватает. Но его подталкивает нечто другое или же некто.       — Чего застыл? Заходи, коль пришёл, — раздаётся игривый голосок, кажется, со всех сторон и побуждает Чонгука в ужасе сделать шаг назад. — Али камень тебя держит? Так ты скажи, мы это вмиг исправим, — и смеются так звонко и задорно, что юноша прикрывает руками уши, только бы спрятаться от этого пронзительного звука.       Гук жмурится, этот неестественный смех вызывает головокружение и пугает до дрожи. Парень сам не замечает, как начинает бежать в глубь леса в желании перестать это слышать. Он останавливается лишь тогда, когда остаётся в полной тишине. Чонгук оглядывается вокруг и понимает, что находится на чужой земле. В воздухе пахнет сыростью и мокрой корой. Он поднимает голову и ошарашено открывает рот: неба не видно, настолько густые лиственные кроны, что переплелись между собой много лет назад.       Паника подступает к горлу, но юноша старается её давить. По ощущениям он бежал совсем недолго, даже ноги устать не успели, а дыхание выровнялось достаточно быстро. От силы десять, пятнадцать сажен. Гук старается набрать побольше воздуха в лёгкие, чтобы привести себя в порядок. Он ещё раз оборачивается и всматривается в направлении, откуда пришёл. И спустя время громко хлопает в ладоши. Слава богам! Чонгук радостно улыбается, когда нечётко, но рассматривает пограничный булыжник. Эта деталь возвращает его в реальность.       Но радость быстро испаряется, когда Чонгук вдруг чувствует на спине чей-то внимательный взгляд. Он резко разворачивается и бегает глазами от дерева к дереву, но никого не находит. Тело покрывается холодным потом. Юноша несмело делает несколько шагов вглубь леса, постоянно смотря по сторонам, время в этом месте будто бы замедлило свой ход. Шелест листвы слишком медленный, да и пение птиц словно становится более тягучим.       — Так, всё хорошо, хорошо, — говорит сам с собой Гук, чтобы хоть как-то отвлечься. — Ты же вошёл в запретный лес, полный нечисти, чего ты ожидал, тёплого приёма? Не стоит так трястись, тебя же не трогает никто, ты подготовился, вот и расслабься.       Бормоча себе под нос то бессмысленные предложения, то строки из пришедших в голову песен, Чонгук продвигается всё дальше и дальше. Ощущение слежки не проходит полностью, но чуть-чуть притупляется по мере продвижения юноши.       Чтобы не свихнуться, Чонгук пытается найти что-то хорошее в своём положении. И у него даже получается. Нельзя не заметить красоты леса. Различные деревья величественно возвышаются, показывая себя во всей своей могучей красе, каждая веточка вытягивается, словно элегантные оленьи рога, а листья такие большие и гладкие, точно сделаны из самого дорогого шёлка. Невозможно не восхититься и растущими повсюду пока ещё малахитовыми кустарниками. Даже если приглядеться, не получится найти хоть один засохший сучок. Всё пышет жизнью и энергией. Трава под ногами мягкая-мягкая, по ней идёшь, а кажется что по ковру из овечьей шерсти. Солнечные лучи, с трудом пробивающиеся сквозь зелёную шапку, отражаются от утренней росы, прыгая солнечными зайчиками. Можно подумать, что Чон в сказку попал.       Да, можно. Если бы все эти растения не выглядели бы живыми. По-настоящему живыми. Каждый листик, каждая травинка и каждый заросший пенёк неотрывно смотрят на него, ожидая чего-то. И Чонгуку честно страшно представить чего.       Не стоит забывать, что за сказочной картиной прячется тёмная и злобная нежить, которая только и мечтает о том, чтобы ты заблудился и достался ей на обед. Гук подносит руку к груди и сквозь ткань нащупывает амулет. Он знает о его силе, не раз использовал, но сейчас на душе всё равно неспокойно. С каждой пройденной верстой лес становится всё гуще, хотя, казалось бы, куда ещё-то? Но изменения претерпевает не только местность: птицы будто бы замолкают одна за другой, погружая юношу в мёртвую тишину. Листва, которую точно обдувает ветер, даже не колышется, а текущая по стволам смола застывает.       Мир вокруг сосредотачивается только на вторженце, которого по неизвестной причине не получается тронуть.       Чонгук проходится языком по пересохшим губам и делает ножом маленькую засечку на дереве, чтобы потом, если вдруг ему повезёт и он выживет, вернуться назад. Таких меток он сделал уже семь, но внутренний голос твердит, что скоро юноша собьётся со счёта.       Продолжая путь, Гук замечает, как дорога начинает уходить вниз, а широколиственные деревья постепенно меняются елями. Света становится всё меньше, хотя в данный момент солнце должно быть ещё в зените. Тишина напрягает и режет по нервам похлеще тупого ножа. Чонгук напрягает слух, пытаясь уловить хоть какой-то звук. Но не выходит. Больше нет шуршания кустов, жужжания и писка насекомых, лес затих и это затишье ненормально.       Юноша передёргивает плечами и вспоминает, как отец впервые взял его на охоту. Чонгуку было всего пять, но он радовался, как сумасшедший, когда Сиджин позвал его с собой. Мама была не особо довольна, но, как всегда, полностью доверилась мужу. Первым делом отец положил перед входом в рощу корочку хлеба и низко поклонился. Позже он объяснил сыну, что перед охотой, дабы не разозлить лесных духов и не навлечь на себя беду, необходимо преподнести им скромный дар и спросить разрешения. Конечно, духи тебе не ответят, но примут дань уважения и позволят поймать хорошую дичь. В тот день ярко светило солнце, согревая промёрзшую после зимы почву. Небольшая часть леса, куда могли заходить люди, была приветлива. Деревья с только начинающими набухать почками дружелюбно встречали гостей. Сиджин скрупулёзно объяснял Гуку все тонкости охоты, а тот, словно мох, всё впитывал. Домой они вернулись под вечер с зайцем и двумя рябчиками. Чонгук сиял ярче звёзд на небе.       Тёплые воспоминания, как обычно, спасают. Узел тревоги в животе ослабевает и даёт возможность нормально дышать. Долгая дорога, идущая через сплошные деревья, утомляет. Время уже явно давно перевалило за полдень. Желудок издаёт жалобные звуки, напоминая, что пора бы его наполнить.       Чон останавливается под большим дубом, снимает с плеча котомку и отвязывает лагун, сразу же открывая его и припадая губами к носику. Живительная влага стекает в горло, вызывая у парня блаженный стон. Оторвавшись от воды, Чонгук развязывает мешок и достаёт свой небогатый обед. Выложив продукты на заранее постеленный на земле платок, юноша режет хлеб и сыр, чтобы удобнее было есть.       Он уже готовится откусить кусочек, как ему в плечо неожиданно прилетает крупная шишка, из-за чего хлеб вылетает из ладони. Из неоткуда появляется маленькое существо, всё покрытое корой и листьями.       — Хватай! Ну же! — слышится писк из кустов.       Оттуда выпрыгивают ещё четверо таких же крошечных получеловечков, полудеревцев, и Чонгук наконец узнаёт их. Лесавки. Мелкие, хитрые и проворные лесавки — безобидная для человека нечисть, обитающая среди корней столетних лиственных деревьев, появляется из древесных прикорневых наростов. Они не опасны, но из-за того, что обитают стайками, могут застать своими числом и скоростью человека врасплох, что и случилось с Гуком.       Пока он хлопал в растерянности глазами, эти маленькие прохвосты похватали его еду и дали дёру. Всё это действие произошло быстрее, чем за минуту. Чонгук приходит в себя, вскакивает и пытается остановить нечисть, но ловкие лесавки не дают себя поймать, умело уворачиваясь от человека.       — А ну стойте! Это мой обед, отдайте!       В ответ ему лесные существа лишь хихикают и скрываются в расщелине между корнями липы.       — Вот чёрт! Чтоб вас Леший забодал!       Из леса доносится уже знакомый смех, вынуждая Чонгука окончательно забыть про утерянную пищу. Это было взаправду, ему не показалось, что за ним кто-то следил. Парень уже собирается пойти на смех, но слышит громкий стук по дереву. В полной тишине, нарушаемой только чьим-то хохотом, он звучит очень громко.       — Ой! — смех прерывается восклицанием. — Не повезло. Ха-ха-ха!       Чонгук совсем не понимает, что тут творится. У него украли еду, над ним постоянно кто-то потешается, а лес устрашает своей ненормальностью. Раздосадованный, он со всей силы пинает куст, под которым скрылись лесавки, на что получает веткой по голени и коротко вскрикивает. Ну и своенравные же здесь растения!       Округа вновь погружается в безмолвие. Чонгук стоит посреди поляны и громко дышит. Внутри поднимается обида. Он устал, он голоден и хочет домой. Окружающий его лес пугает и, очевидно, желает навредить или же свести с ума. Слёзы скапливаются в глазах, но Чон их упрямо вытирает рукавом. Нет, не дождётся эта сила нечистая его рыданий. Он смотрит вниз по дороге. Там темно и сыро, в низине начинаются болота. От этой мысли кровь отливает от лица.       Чонгук не выдерживает. Громко топнув ногой, он разворачивается, намереваясь вернуться обратно. Ничего, переживёт как-нибудь недовольство старосты или вообще сбежит, не попадаясь деревенским на глаза. Заживёт нормально в другом селении. На их деревне клин светом не сошёлся! Но только юноша собирается ступить на самостоятельно протоптанную тропинку, как замечает, что её и след простыл. Он быстро моргает, надеясь, что ему это только кажется, однако ничего не меняется. Дороги назад, в прямом смысле слова, нет.       — Не может быть...       Гук бросается к старой липе, на которой четверть часа назад оставил засечку, но не находит её: ствол идеально чистый. Юноша бежит дальше и останавливается рядом с густой елью, падая на колени и рассматривая корни, где тоже оставлял метку. Ничего.       Гук в полубреду хватается руками за все деревья на своём пути в поисках собственных зарубок, но не обнаруживает ни одной. Лес всё спрятал и до конца закрыл Чонгуку дверь в людской мир. Он не хочет его выпускать, теперь мальчишка окончательно в ловушке. Страх берёт контроль над телом, оно становится ватным, ноги подкашиваются и Чонгук падает на уже не кажущуюся такой мягкой траву. Уже плевать на слёзы, урчащий желудок и тяжёлую от усталости голову.       Чонгук зарывается руками в землю и сжимает кулаки. Мелкие камушки больно впиваются в нежную кожу. Дыхание спирает, а грудь схватывает болью. Лёгкие отказываются работать, в них словно впились тысячи иголок, которые не позволяют парню сделать полноценный глоток воздуха. На висках выступает пот, Гуку то жарко, то холодно. Голова идёт кругом, лес перед глазами расплывается, смешиваясь в одно разноцветное пятно. Чонгук уверен, что умирает, что нежить всё-таки добралась до него.       Он крепко зажмуривается и сдерживает во рту желчь, подступившую к горлу. Паника затмевает разум, и юноше кажется, что он покидает реальность. Резкий хруст почти оглушает. Чонгук распахивает влажные глаза и смотрит на тонкую веточку, которую сам же разломил в руке. Воздух потоком врывается в дыхательные пути, из-за чего Гук кашляет и валится на бок. В глазах на секунду темнеет, а конечности покрываются мурашками.       Сонливость стремительно накрывает. Веки становятся тяжёлыми, но Чон не позволяет себе заснуть, только не здесь. Мало ли что может случиться, если он потеряет бдительность. Он лежит на земле продолжительное время, пытаясь восстановить дыхание и вернуть возможность двигаться. Небо над ним едва проглядывает, но ему удаётся заметить пушистые облака, неспешно плывущие в высоте. Они такие лёгкие и прекрасные. Хочется коснуться их, но они не разрешают, улетая вдаль.       Однако одна деталь заставляет Гука встрепенуться. Цвет небосвода. Он розовато-голубой. Неужели уже вечер близится? Сколько он так тут лежал? Больше не раздумывая, мальчишка встаёт на ноги. Но после не двигается.       Чонгук не знает, что делать дальше, но понимает: оставаться на месте нельзя. Скоро совсем стемнеет, он не ел с самого утра и если ничего не предпримет, умрёт не от рук нечисти, а от голода или холода. Значит, он должен либо попытаться отыскать дорогу к дому, но это может теперь занять часы и даже дни, которых у Гука нет, либо же продолжить путь в поисках Ильсона. Первый вариант кажется совсем плохим, учитывая моральное и физическое состояние юноши. Поэтому решение отправиться за сыном старосты становится последним.       Это теперь его единственная надежда не умереть напрасно. Надо найти мальчишку и постараться вернуть его домой.       Движимый этой мыслью, что стала путеводной звездой, Чонгук подхватывает наполовину пустой сосуд с водой, привязывая его обратно, и движется вниз по склону прямо к болотам.       Лес вокруг заметно меняется. Светлые лиственные деревья остаются позади, теперь юношу окружают высокие ели с голубым отливом, кроны которых сплошным шатром укрывают землю от вечернего солнца. Чем глубже Чонгук погружается в ельник, тем темнее становится. В какой-то момент ему кажется, что уже окончательно стемнело, однако красные фрагменты изредка мелькающего неба говорят об обратном.       Земля под ногами стала влажной и липкой, в воздухе похолодало, и Чонгук почувствовал, что начинает замерзать. Не хватало ему проблем, так очень дружелюбный лес ему их добавил. Чон быстро выбивается из сил: держать равновесие на скользкой почве во время спуска становится почти непосильной задачей. Он цепляется за еловые лапы, царапая и так разодранные ладони, каждый раз кидает проклятия, но идёт дальше.       Тело слабнет с каждым шагом, однако юноша не может сдаться. Его цель согревает холодные руки, очищает разум от позорных мыслей о смирении и заглушает голодные завывания живота. Гук весь вспотел, а его старую и давно грязную рубаху разорвали острые иголки. Не сумев твёрдо встать, Чонгук поскальзывается, падая и проезжаясь по мокрой траве вниз по склону.       Поняв, что продолжать идти в таком состоянии — плохая идея, Гук садится и выливает немного воды из лагуна, чтобы протереть лицо и освежиться. После слегка мнёт руками ноги, не привыкшие к такой нагрузке. Его глаза медленно привыкают к лесной темноте, что позволяет Чонгуку осмотреться. М-да, теперь он уж точно забрёл в самые дебри.       Таинственная местность по-прежнему молчит, создавая ощущения полной пустоты. Будто бы Гук оказался в межмирье, где нет совсем ничего. Чон устал бояться, но страху всё равно на это, он вновь окутывает бедного юношу. Иногда Чонгук думает, что скоро просто потеряет сознание от перенапряжения, и тогда лес возьмёт своё.       Вдруг пространство около парня неуловимо меняется. Воздух уплотняется, а земля под ним леденеет. Чувствительный из-за нервов нос улавливает тяжёлый запах ржавчины, а на языке оседает сладковатый привкус. Пахнет кровью.       Осознание этого поначалу вызывает в Чонгуке первобытный ужас, но после в голове происходит понимание. Кровь — это жизнь. Значит, где-то неподалёку есть кто-то живой. Первой и последней идеей оказывается Ильсон.       Гук подрывается и, несмотря на своё состояние, подчиняясь инстинктам, бежит на тошнотворный, но такой необходимый сейчас запах. Чонгуку абсолютно всё равно, что это может быть раненый зверь или уже мёртвый незнакомый ему путник, он не думает об этом, ведомый желанием наконец-то найти парня, из-за которого был вынужден расстаться со своей привычной жизнью. Юноша выбегает на край не слишком высокого оврага и оглядывает местность с возвышенности. Его глаза судорожно мечутся по сторонам и резко тормозят на фигуре, подвешенной на ветках.       Это точно человек. По-другому быть не может. Чонгук уверен. Присмотревшись, Чон поражённо выдыхает: грудная клетка человека редко и слабо, но вздымается. Облегчение лавиной наваливается на напряжённые плечи, и парень впервые за весь этот чёртов день искренне улыбается. Позабыв про осторожность да вообще уже ни о чём, кроме юнца перед собой, не думая, Чонгук срывается к нему.       Он перепрыгивает через природные препятствия, приближаясь к человеку всё ближе. Гук уже может рассмотреть праздничную рубаху, украшенную по краям красными нитями, и волосы пшеничного цвета. Правда всё это перемазано грязью и кровью, которая выступает из ран, оставленных шипами, но, несмотря на это, узнаваемо. Теперь сомнений не остаётся: это Ильсон. До сына старосты остаётся буквально несколько десятков сажен, но преодолеть их оказывается невозможным.       Неожиданно из-под земли появляются мощные корни. Чонгук, не заметив их, спотыкается и кубарем летит на землю. В районе шеи раздаётся треск, а после остаётся неприятное жжение. Прокатившись по грязи, Чон останавливается, ударяясь спиной о большой пень, который его и затормозил. Из горла вырывается протяжный стон. Позвоночник простреливает острой болью.       Юноша поднимается на локтях и рефлекторно тянется к груди, дабы нащупать свой собственный якорь, удерживающий Гука на этой земле — амулет. Однако рука сталкивается лишь с голой шеей. Глаза шокировано округляются, Чонгук в смятении шарит под воротом рубахи, но не чувствует защитное солнце. Он поднимает взгляд на деревья. На одной из веток осоки качается пропавшая подвеска. Мир на мгновение замирает. Сердце пропускает удар.       В следующую же секунду лес взрывается различными звуками. Стволы качаются и скрипят, ветер жутко воет, и с еловых вершин раздаётся зловещее карканье ворон. Растения вокруг словно становятся по-настоящему устрашающими, по-настоящему опасными. Теперь у Гука нет никакой защиты. Он просто добыча, которую терпеливый и умелый охотник всё-таки смог загнать в угол.       Чонгук, скрипя зубами, встаёт и предпринимает попытку побега. Он устремляется в сторону Ильсона, всё ещё верив в призрачный успех. В него летят листья, ветки и шишки, они оставляют ранки на измученном теле. А шум всё усиливается. Кажется, теперь сам лес вместе с болотами смеётся над самоуверенным человечишкой, который полагал, что смог обыграть тысячелетнюю силу тёмную.       Ильсон в древесных силках магическим образом отдаляется от Чона, словно лес с парнем играет в кошки-мышки. Он ждёт, когда же человек совсем сломается, окончательно сдастся. Предвкушает победу.       Силы иссякают. Мощный поток ветра врезается прямо в больную спину, стремясь опрокинуть. Еле устояв на ногах, Гук продирается сквозь ветви, видя перед собой только Ильсона — единственную возможность вернуться домой. Да, он теперь у нежити как на ладони, она может делать с ним, что в голову взбредёт, но это не значит, что он должен покорно опустить голову и ждать своей участи.       Смело, но глупо.       Сбоку с треском взмывают корни. Они ударяют Чонгука под рёбра, отбрасывая в сторону. Очередная попытка подняться не то что проваливается, она приводит к непоправимым последствиям. Нога проезжается по сырой почве, и весь юноша, не удержавшись, тут же падает в глубокую яму. Она встречает его перегнившими листьями и холодными камнями. В ногу что-то врезается, вызывая у Чонгука отчаянный крик, что тут же подхватывается эхом. Мир перед глазами темнеет.       Сознание Чонгука наконец-то даёт ему передохнуть, покидая его.