Что если я полюблю тебя снова?

Траурный зал сеульского похоронного комплекса был пропитан удушливым запахом белых хризантем и расплавленного воска, который тяжёлым облаком висел под высокими потолками. Феликс стоял у алтаря неподвижно, словно натянутая до предела струна, облачённый в строгий чёрный костюм, который теперь казался ему слишком свободным на резко похудевшем теле. Рядом, в обрамлении траурных лент, покоился большой портрет Черён — на снимке она лучезарно улыбалась, и этот контраст между её вечной весенней живостью на фото и мертвенной тишиной зала разрывал Феликсу душу. Гости подходили один за другим, со скорбными минами кланялись, шептали дежурные, но искренние слова сожаления и осторожно касались его локтя, пытаясь передать хоть немного тепла. Мужчина принимал соболезнования чисто автоматически, слегка склоняя голову в ответ, пока его внутренний компас окончательно сбоил от горя. Ситуация накалилась до предела, когда в зал вошли родители Черён, экстренно приехавшие утренним поездом из Пусана; пожилая женщина, едва завидев зятя, с глухим всхлипом рухнула на его грудь, содрогаясь в безутешном плаче. Феликс, обнимая её дрожащие плечи и чувствуя, как тесть крепко сжимает его предплечье, не выдержал: горячие слёзы крупными каплями покатились по его осунувшимся щекам, смывая остатки хвалёного самообладания, ведь эти люди любили его как родного сына, и теперь их общая потеря жгла изнутри, словно открытое пламя. «Простите, что не смог сберечь еë» — мысленно извинялся Ликс. Когда первая волна пусанской родни немного отступила вглубь зала к поминальным столам, тяжёлые двери снова беззвучно разошлись, впуская внутрь поток прохладного воздуха. В проёме показался Ли Минхо, который бережно нёс на руках маленькую Бону; оба они были одеты в глубокий чёрный цвет, резко контрастирующий с нежной детской кожей девочки. Однако взгляд Феликса мгновенно переместился за спину друга, где безмолвной, высокой тенью следовал Хван Хёнджин, чьё присутствие в таком сакральном и болезненном месте показалось Ликсу настоящим святотатством. Внутри терапевта вспыхнуло глухое, яростное пламя обиды, а брови сурово сошлись у переносицы, но, помня о десятках пар глаз, устремлённых на него, он взял эмоции в железные тиски. Феликс сделал несколько шагов навстречу, бережно перехватил дочь из рук Минхо, прижимая её тёплое тельце к своей груди как единственный спасительный щит, и посмотрел на Хвана холодным, пронизывающим взглядом, в котором сквозь напускное удивление отчётливо читалась скрытая злость. — Хён, спасибо, что привёз Бону, — тихо произнёс Феликс, стараясь, чтобы его голос звучал ровно перед дочерью, а затем перевёл ледяной взор на хирурга. — Доктор Хван? Какими судьбами? Я не ожидал увидеть вас здесь, учитывая, что вы... не были знакомы с моей супругой при жизни. Хёнджин, одетый в безупречно чёрный пиджак, слегка опустил голову, избегая прямого визуального контакта с Феликсом, и в его позе читалось глубокое, почти осязаемое раскаяние. — Я пришёл исключительно ради того, чтобы помочь, доктор Ли, — негромко, но твёрдо ответил Хёнджин, и его бархатистый голос в полумраке зала прозвучал удивительно глухо. — В такие дни рук всегда не хватает, а Минхо сказал, что вам будет тяжело справляться со всеми организационными моментами в одиночку. Пожалуйста, позвольте нам взять часть хлопот на себя. Минхо, заметив, как опасно заискрился воздух между двумя его друзьями, поспешил сделать шаг вперёд и положил руку на плечо Феликса, слегка сжимая его в знак поддержки. — Ликс, Хёнджин прав, не отказывайся, — негромко добавил Минхо, кивая в сторону прибывающих гостей. — Мы с ним побудем на подхвате. Тебе нужно побыть с семьёй и с дочерью, а не бегать между столами и распорядителями. Мы со всем разберёмся, просто доверься мне. Феликс глубоко вздохнул, чувствуя, как в горле встаёт горький ком, и, решив не устраивать сцену перед портретом погибшей жены, лишь коротко и сухо кивнул. — Хорошо. Спасибо вам за помощь, — выдавил он из себя, разворачиваясь вместе с Боной на руках обратно к алтарю. Минхо и Хёнджин тут же без лишних слов включились в работу: они вежливо встречали новоприбывших гостей у входа, распределяли поминальные венки, помогали рассаживать пожилых родственников за столы и следили, чтобы традиционная ритуальная еда и напитки обновлялись вовремя. Хёнджин двигался по залу бесшумно и собрано, аккуратно убирая пустую посуду и подавая платки плачущим женщинам, и со стороны могло показаться, что он выполняет этот тяжёлый труд с каким-то особым, внутренним смирением, словно отрабатывая свой невидимый долг перед этой семьёй. Тем временем Бона, которая до этого момента лишь испуганно озиралась по сторонам, не понимая, почему вокруг так много плачущих людей в чёрном, нежно коснулась ладошкой щеки отца. — Папочка... А что здесь происходит? — тихонько спросила девочка, и её чистый, невинный голосок заставил сердце Феликса пропустить болезненный удар. — Почему здесь так темно, и почему везде стоят фотографии мамы с цветочками? Где мама? Она разве не приедет со своей работы? Феликс почувствовал, как у него подкашиваются колени, и, бережно опустив дочь на ковёр, сам сел перед ней на корточки, аккуратно положив руки на её маленькие хрупкие плечи. Мужчина изо всех сил попытался натянуть на лицо бледную, вымученную улыбку, хотя внутри него в этот момент рушились последние скалы надежды, а чувство вины перед этим ни в чём не повинным ребёнком душило сильнее любого дыма. — Бона-я, послушай меня внимательно, моё солнышко, — его голос задрожал, но он сглотнул слёзы, заглядывая в её огромные круглые глаза. — Наша мама... она сейчас улетела очень-очень далеко. Понимаешь, Бог посмотрел с неба, увидел, какая наша мама добрая, умная и красивая, и решил позвать её к себе. Теперь она стала его самой главной помощницей-ангелом. И... возможно, мы не сможем увидеть её очень долгое время, Бона. Нам придётся подождать. Девочка вопросительно нахмурилась, переводя взгляд с лица отца на улыбающийся портрет Черён, словно пыталась уложить эту сказочную, но пугающую историю в своей маленькой голове. — Это правда? Мама теперь ангел? У неё появились красивые белые крылышки, как в моих книжках? — шёпотом спросила Бона, и в её глазках блеснуло детское удивление. — Да, родная, это чистая правда, — Феликс закивал, и одна упрямая слеза всё же сорвалась с его ресниц, упав на белый кардиган дочери. — Она теперь в очень крутом, волшебном месте, высоко над облаками. Там всегда светит солнышко, поют птички, и ей там будет очень-очень хорошо. Ей больше не нужно никуда спешить и уставать на работе. Малышка вдруг потянулась вперёд и своими крошечными ручонками крепко обняла Феликса за шею, утыкаясь носиком в его плечо. — Папочка, если маме там так хорошо и она стала ангелом... почему тогда ты так сильно плачешь? И дедушка с бабушкой тоже плачут... — тихо спросила Бона, делясь своим чистым детским недоумением. Феликс зажмурился, утыкаясь подбородком в её макушку и вдыхая родной запах, чувствуя, как внутри него всё окончательно разрывается на куски от этой святой простоты. — Я... я просто очень рад за маму, Бона-я, — соврал он, и эта ложь показалась ему самым тяжёлым грехом в жизни. — И я просто... немного скучаю по ней, потому что она теперь работает слишком далеко от нас. Вот от радости слёзы сами и текут, понимаешь? — Ну зато мы с тобой остались вместе! — Бона отстранилась и ободряюще улыбнулась ему, точь-в-точь как Черён на фотографии. — Мы ведь сильные, правда? Папа, а давай мы ей позвоним по телефону? Мы же можем набрать её номер и спросить, как у неё дела на небесах? У неё ведь есть интернет? Феликс слабо помотал головой, бережно вытирая подушечками пальцев следы влаги со своего лица и заставляя себя держаться ради этого ребёнка. — Нет, солнышко, на небесах нет интернета и телефоны там не ловят связь, — тихо ответил он, беря её маленькие ладошки в свои. — Но ты права, мы с тобой обязательно будем вместе, несмотря ни на что. Я всегда-всегда буду рядом с тобой. А давай... давай мы сейчас сделаем кое-что очень важное для мамы? Мы вместе помолимся, чтобы там, наверху, она заработала много-много денег, чтобы ей было тепло и хорошо. И поклонимся ей, чтобы она видела с неба, как мы её любим. Хорошо? Бона послушно и серьёзно кивнула, проникаясь важностью момента, и позволила отцу подвести себя ближе к постаменту с хризантемами. Они встали бок о бок перед памятным алтарём, и Феликс, сложив ладони вместе, опустился на колени, увлекая за собой дочь. Маленькая Бона в своём чёрном платьице прилежно повторила все движения отца, закрыла глаза и зашептала свои детские, чистые молитвы, обращённые к далёкому небу. Затем они оба медленно, с глубоким почтением склонились в традиционном корейском поклоне перед улыбающимся лицом Черён, которая с портрета словно благословляла их на эту новую, полную боли и одиночества жизнь.

***

Траурные мероприятия подошли к своему логическому, опустошающему концу, оставив после себя лишь горький пепел и звенящую, мёртвую пустоту в стенах ритуального комплекса. Феликс вместе с Минхо медленно провожал последних задержавшихся гостей до массивных стеклянных дверей выхода, у которых уже дежурили вереницы тёмных сеульских такси. Самым тяжёлым испытанием стали проводы родителей Черён; пожилая пара выглядела так, словно за эти сутки постарела ещё на добрый десяток лет, их плечи согнулись под непосильной тяжестью родительского горя. Феликс лично проверял документы водителя, убеждаясь, что они доедут до вокзала в полной безопасности, и без конца, как в бреду, кланялся им почти в пояс, шепча хриплые, надсадные извинения за то, что не смог уберечь, не доглядел, не сохранил их единственную дочь. Старики, едва сдерживая новые слезы, судорожно хватали его за ледяные ладони, умоляя перестать винить себя, ведь в случившейся автокатастрофе не было ни грамма его вины. Напоследок они опустились на корточки перед маленькой Боной, нежно расцеловали её в обе щёчки и попытались выдавить из себя бледные, дрожащие улыбки, чтобы не пугать ребёнка своим разрывающим душу отчаянием, после чего сели в машину и растворились в сумерках. Когда задние огни автомобиля окончательно исчезли за поворотом, Феликс остался стоять на крыльце, чувствуя себя абсолютно выжатым, словно из него по капле выцедили всю жизненную энергию. Холодный вечерний ветер трепал полы его чёрного пиджака, но он даже не вздрагивал, парализованный внутренним оцепенением и глухим бесчувствием. Ли Минхо, который весь этот день был его нерушимой скалой и верным щитом, мягко коснулся плеча Боны, прерывая затянувшееся молчание своим глубоким, спокойным голосом. — Бона-я, видишь, дядя Хёнджин ждёт тебя внутри у диванчиков? — Минхо указал рукой через стекло на холл здания. — Сходи, пожалуйста, поиграй с ним ещё немного. Мне нужно обсудить с твоим папой важные взрослые дела наедине, хорошо? Мы быстро. — Хорошо, дядя Минхо! Я сейчас приду! — радостно воскликнула девочка, соскучившаяся по своему новому длинноволосому другу, и вприпрыжку побежала обратно в тепло здания, оставив мужчин одних на безлюдной, обдуваемой всеми ветрами улице. Минхо повернулся к Феликсу всем корпусом, внимательно вглядываясь в его осунувшееся, бледное лицо, на котором потускневшие веснушки казались серыми каплями засохшей краски. — Ликс... Посмотри на меня, пожалуйста. Ты как? В порядке? — тихо, с неподдельной тревогой спросил Минхо, всматриваясь в его пустые, лишенные всякого блеска карие глаза. Феликс медленно, заторможенно покачал головой, и из его груди вырвался тяжёлый, сухой вздох, больше похожий на хрип раненого зверя. — Нет, хён... Я не в порядке. Далеко не в порядке, — глухо ответил он, кусая потрескавшиеся от холода и нервов губы. — Знаешь, что было самым страшным, самым невыносимым во всём этом кошмаре? Врать. Врать собственной дочери прямо в лицо, глядя в её чистые, ничего не понимающие глаза. Ей всего пять лет, Минхо... А я сочинил ей эту глупую, нелепую чушь про ангелов и небеса, заставив поверить в сказочку, потому что у меня просто не повернулся язык сказать правду. Мне так невыносимо стыдно перед ней, ты бы только знал... Она ведь теперь будет ждать, верить, а правду узнает лишь через много лет. И эта ложь будет гнить во мне каждый чёртов день. Мужчина говорил ровно, безэмоционально, и по его щекам больше не текли слёзы — его внутренний колодец полностью высох за эти двое суток, оставив после себя лишь выжженную, безжизненную пустыню. — Ты не должен стыдиться, Ликс. Ты защитил её от того, что могло сломать её детскую психику прямо сейчас, — Минхо сделал шаг вперёд и крепко, надёжно обнял друга за плечи, прижимая к себе, пытаясь передать ему хотя бы каплю своего тепла. — Ей всего пять, она бы не вынесла тяжести сырой земли и гроба. Ты всё сделал правильно. Мне так чертовски жаль, что тебе приходится проходить через этот ад... Феликс уткнулся лбом в плечо друга, на секунду позволяя себе расслабиться в этих спасительных объятиях, а затем медленно отстранился, вытирая сухие глаза тыльной стороной ладони. — Спасибо тебе, хён... За всё спасибо, — Феликс хрипло вздохнул, и в его голосе проскользнула глубокая, разъедающая душу аутоагрессия. — Особено за то, что приглядел за Боной в эти дни, пока я... пока я был настолько жалок, что даже не мог заставить себя нормально посмотреть ей в лицо, не захлебнувшись собственными слезами. Я просто ужасный, никудышный отец, Минхо. Черён никогда бы так не раскисла, она была сильнее меня... Я... — Прекрати нести эту чушь, слышишь меня? — Минхо сурово нахмурился, крепче сжимая пальцы на его плечах. — Ты прекрасный, любящий отец, который прямо сейчас умирает от боли, но продолжает оберегать своего ребёнка. И Бона любит тебя больше всех на свете, Ликс. Пойдём внутрь, уже действительно пора ехать домой. Ей нужно поспать, да и тебе тоже. Феликс едва заметно, через силу улыбнулся одними уголками губ, кивнул и повернулся к дверям похоронного комплекса. Они вместе вошли в просторный, залитый тёплым светом холл, направляясь к зоне отдыха, чтобы забрать девочку и наконец покинуть это пропитанное скорбью место. Однако стоило им завернуть за угол, как Феликс резко застыл на месте, чувствуя, как внутри него всколыхнулось странное, противоречивое и пугающе сложное чувство, от которого перехватило дыхание. Прямо на мягком кожаном диване сидел Хван Хёнджин, полностью отдавшись во власть маленькой Боне. Весь его строгий, неприступный вид блестящего столичного хирурга полностью испарился: его дорогие тёмные волосы были завязаны в несколько нелепых, торчащих в разные стороны хвостиков с помощью детских розовых резинок. Хёнджин сидел, покорно наклонив голову, пока девочка с самым серьёзным видом на свете заплетала ему очередную косичку, что-то весело щебеча о своих садиковских подружках. Хван внимательно слушал её, на его губах играла мягкая, удивительно тёплая и светлая улыбка, а затем он с какой-то особенной, трепетной нежностью наклонился и поцеловал малышку в висок, прикрыв глаза. Эта картина — его маленькая дочь, обнимающая человека, который когда-то растоптал его сердце, а недавно констатировал смерть его жены — вызвала у Феликса внутри настоящий шторм, где обида мешалась со странной, болезненной благодарностью. Минхо, шедший следом, прервал эту идиллию, громко хлопнув в ладоши и привлекая к себе внимание играющих. — Так, парикмахерская закрывается. Бона-я, собирай свои заколки, нам пора ехать домой, папа очень устал, — с доброй усмешкой объявил старший. При упоминании отца Хёнджин мгновенно вскинул голову, и его взгляд встретился со взглядом Феликса; в ту же секунду мягкая, искренняя улыбка на лице хирурга словно наткнулась на невидимую стену, став натянутой, скованной и виноватой. Хван быстро поднялся с дивана, легко, одним движением подхватив весело пищащую Бону на руки, и уверенным шагом направился к мужчинам, но его движения выдавали сильное внутреннее волнение. Подойдя ближе, он осторожно, словно хрустальную вазу, передал девочку прямо в руки Феликса, стараясь не касаться его пальцев своими, чтобы не спровоцировать новую вспышку гнева. Феликс поудобнее перехватил дочь, прижимая её к себе, негромко кашлянул, чтобы прочистить пересохшее горло, и, преодолевая колоссальное внутреннее сопротивление, заставил себя сделать короткий, вежливый поклон. — Доктор Хван... Спасибо вам большое за помощь с гостями и за то, что присмотрели за Боной сегодня, — произнёс Феликс официально, сухо, выдерживая идеальную дистанцию коллеги по больнице и полностью игнорируя их общее сиднейское прошлое. — Мы очень ценим вашу поддержку в такой тяжёлый для нашей семьи момент. Хёнджин замер перед ним, его кадык судорожно дернулся, а тёмные глаза на мгновение вспыхнули такой концентрированной, затаённой тоской и состраданием, что воздух между ними снова стал осязаемо тяжёлым. Он медленно опустил руки в карманы своего строгого чёрного пальто, выпрямился и ответил тихим, глубоким голосом, в котором звенело нечто гораздо большее, чем просто дежурная вежливость. — Не стоит благодарности, доктор Ли. Я... я всегда готов прийти на помощь, если это потребуется, — Хёнджин сделал едва заметную паузу, преданно и открыто заглядывая в пустые глаза терапевта. — Особенно... особенно вам. Пожалуйста, берегите себя и дочь. Если что-то понадобится — Минхо знает, где меня найти. Феликс лишь молча, едва заметно кивнул в ответ, не в силах больше выдерживать этот прямой, ранящий взгляд, развернулся и вместе с Боной и Минхо пошёл к выходу, унося с собой шлейф неразрешённых вопросов и глухой, непрекращающейся боли.

***

Экстренная неделя отпуска, выданная руководством Сеул Централ, пролетела подобно тяжёлому, удушливому сну, от которого невозможно проснуться окончательно. Острая, пульсирующая боль в груди Ли Феликса никуда не исчезла; она лишь притупилась, покрылась тонкой коркой ледяного безразличия, превратившись в глухой свинцовый балласт, который приходилось таскать за собой каждую секунду. Время не лечило, вопреки расхожему мнению, оно лишь заставляло механически переставлять ноги, подчиняясь неумолимому зову рутины, ведь жизнь, как назло, продолжала своё монотонное движение, и работу в терапевтическом отделении никто не отменял. Оставив Бону дома одну, Феликс рисковал сойти с ума от тревоги, а потому принял непростое решение взять её с собой на вечернюю смену, оборудовав для неё небольшой уголок в своём личном кабинете. Просторная комната, обычно пахнущая сухой бумагой, антисептиками и остывшим горьким кофе, теперь была наполнена тихим, непривычным шуршанием карандашей и робкими вздохами маленькой девочки, которая никак не могла найти себе места среди строгих медицинских стеллажей и стопок историй болезни. Феликс сидел за своим массивным рабочим столом, уткнувшись взглядом в светящийся монитор компьютера и судорожно вбивая данные анамнеза очередного пациента, стараясь заглушить собственные мысли этим бессмысленным цифровым шумом. Бона устроилась на небольшом кожаном диванчике у стены, поджав под себя ноги в пушистых носочках и уныло перебирая несколько листов цветной бумаги, которые папа успел выудить из ящика перед началом приёма. Ей было смертельно, невыносимо скучно; в этом стерильном взрослом мире, где каждый шорох казался преступлением, играть было абсолютно нечем, а включить любимые мультики на планшете со звуком папа строго-настрого запретил, аргументируя это тем, что ему нужно сосредоточиться на сложных диагнозах. Малышка долго и терпеливо вздыхала, подпирая подбородок кулачками, пока наконец её детское терпение окончательно не лопнуло, и она, соскользнув с дивана, не подошла к отцу, дёргая его за рукав безупречно белого, накрахмаленного халата. — Папочка, ну мне здесь совсем-совсем скучно, тут только серые папки и скучные книжки, — жалобно протянула Бона, надув губки и преданно заглядывая Феликсу в глаза, в которых за эту неделю так и не появилось прежнего тёплого живого блеска. — У меня уже даже животик заурчал. Давай хотя бы сходим куда-нибудь поесть, пожалуйста? Феликс оторвал усталый, покрасневший от бессонницы взгляд от монитора, посмотрел на приунывшую дочь, и его сердце болезненно сжалось от затаённого чувства вины за то, что он не может дать ей сейчас той радости, которую она заслуживала. Он тяжело вздохнул, потёр пальцами ноющие виски и, мягко погладив Бону по мягким волосам, завязанным сегодня в один аккуратный хвостик, согласно кивнул, сдаваясь под напором её детской правоты. — Ладно, моя хорошая, ты права, папа немного засиделся, — Феликс заставил себя слабо, едва заметно улыбнуться, поднимаясь со стула и поправляя полы халата. — Давай сделаем небольшой перерыв. Пойдём вниз, в больничный кафетерий, купим тебе то клубничное молоко в коробочке и мягкую булочку с кремом, которую ты так любишь. Только веди себя тихо в коридоре, хорошо? Здесь всё-таки больница. Они вышли в длинный, залитый ярким светом коридор хирургического корпуса, где пахло стерильностью, озоном и едва уловимым шлейфом чужой тревоги. Феликс шёл неторопливо, крепко держа Бону за маленькую, тёплую ладошку, пока девочка увлечённо рассматривала проходящих мимо медсестёр и интернов, как вдруг из-за поворота у блока интенсивной терапии показалась высокая, статная фигура в белом хирургическом костюме. Хван Хёнджин шёл расслабленной, но уверенной походкой, на ходу перелистывая какую-то медицинскую карту, а его длинные тёмные волосы были небрежно собраны на затылке, открывая точёный профиль и резкую линию челюсти. Бона, обладавшая поразительной детской памятью на лица, мгновенно узнала своего нового длинноволосого друга, который так весело позволял ей делать причёски, и её личико в секунду озарилось неподдельной радостью. Забыв обо всём на свете и даже на мгновение выпустив ладонь отца, девочка с весёлым писком бросилась вперёд по глянцевому линолеуму прямо навстречу хирургу. — Дядя Хёни! Дядя Хёни, привет! — звонко закричала Бона, её маленькие туфельки громко стучали по полу, нарушая вековую больничную тишину. Хван от неожиданности резко замер, едва не выронив папку из рук, и удивлённо сфокусировал взгляд на несущемся к нему маленьком кулёчке, который с разбегу врезался прямо в его колени, крепко обнимая их ручками. На лице обычно холодного, неприступного доктора Хвана тут же расцвела удивительно тёплая, искренняя и светлая улыбка, которая мгновенно преобразила его строгие черты, делая его похожим на того прежнего, сиднейского Джинни. Он без малейших колебаний опустился на одно колено прямо посреди оживлённого коридора, не заботясь о чистоте костюма, и бережно прижал девочку к своей широкой груди, слегка поглаживая её по спине. — Бона-я? Вот так встреча! Привет, маленькая принцесса, — тихо и ласково проговорил Хёнджин, и в его бархатистом голосе послышались нотки искренней радости. — Какими судьбами ты оказалась в нашем мрачном королевстве? Папу пришла проведать? Однако стоило Хвану поднять голову, как его взгляд наткнулся на подошедшего Феликса, и вся его непринуждённая радость мгновенно испарилась, сменившись виноватым, натянутым выражением лица. Терапевт стоял чуть поодаль, скрестив руки на груди, а его взгляд, устремлённый на бывшего возлюбленного, был настолько холодным и пронзительным, что Хёнджин физически почувствовал, как между ними вновь выросла ледяная стена. Хван поспешно поднялся на ноги, делая вежливый шаг назад, чтобы обозначить рабочую дистанцию, и слегка поклонился, стараясь вернуть лицу профессиональную маску. Феликс в ответ тоже сделал короткий, чисто формальный поклон, натянув на губы бледную, фальшивую маску вежливости исключительно ради того, чтобы не подавать виду перед дочерью и не устраивать сцен при коллегах. — Здравствуйте, доктор Хван, — сухо, чеканя каждое слово, произнёс Феликс, убирая руки в карманы халата. — Извините за этот шум в коридоре, Бона просто ещё не совсем понимает, где можно бегать, а где нет. Мы уже уходим. Бона, совершенно не замечая этого невидимого ледяного фронта между взрослыми, уцепилась ладошкой за край халата Хёнджина и захлопала длинными ресницами, переводя умоляющий взгляд на отца. — Папочка, ну пожалуйста! Дядя Хёни такой хороший, он со мной в прошлый раз так круто играл! — запричитала девочка, забавно подпрыгивая на месте. — Можно я побуду с ним немножко, пока ты свои серые папки читаешь? Мы просто посидим, я обещаю вести себя хорошо! Дядя Хёни, ты ведь не против, правда? Феликс внутри себя буквально вскипел от этой детской непосредственности, а в голове набатом забил сигнал тревоги; подпускать Хвана к своей дочери ещё ближе казалось ему колоссальной, непоправимой ошибкой. Он нахмурился и поспешно принялся искать любые, самые нелепые отмазки, лишь бы поскорее забрать ребёнка и сбежать в безопасный терапевтический корпус. — Нет, Бона, это абсолютно исключено, — поспешно и строго перебил её Феликс, стараясь говорить веско. — Дядя Хёнджин — очень важный доктор, у него сейчас начнётся сложная операция, он невероятно занят спасением чужих жизней, и у него совершенно нет времени на детские глупости. Пойдём в кафетерий, как договаривались. — Вообще-то, доктор Ли... я абсолютно свободен сейчас, — негромко, но отчётливо произнёс Хёнджин, и в его глазах проскользнуло странное, упрямое выражение, смешанное с желанием хоть как-то загладить свою вину перед этим человеком. — Мой рабочий график на сегодня пуст. Феликс мысленно выругался, выругался так грязно, как никогда себе не позволял, и бросил на хирурга испепеляющий взгляд, который должен был красноречиво сказать: «Заткнись и подыграй мне, придурок». Но Хван словно намеренно игнорировал эти ментальные стрелы. — Но вы ведь наверняка смертельно устали после вчерашнего дежурства, доктор, — с нажимом на последнее слово проговорил Ликс, сузив глаза до опасных щёлочек. — Вам нужно пойти в ординаторскую и поспать, а не тратить драгоценные силы на чужого ребёнка. — Вовсе нет, сегодня к великому счастью был всего один плановый пациент с утра, операция прошла быстро и без осложнений, так что я чувствую себя прекрасно, — Хёнджин мягко улыбнулся Боне, полностью разбивая все оборонительные редуты Феликса. — Я действительно с огромным удовольствием присмотрю за Боной пару часов, если вы позволите. Мы можем пойти в детскую игровую комнату в педиатрическом отделении, там есть отличные игрушки и раскраски. Вам ведь нужно закончить отчёты? Феликс замер, чувствуя, как внутри него закипает бессильная, яростная глухота. Этот гений хирургии что, действительно круглый дурак? Он абсолютно тупой или просто издевается, раз до сих пор не научился понимать очевидных, бьющих в лоб намёков и невербальных знаков? Ликс едва сдерживался, чтобы не схватить Хвана за воротник халата и не высказать ему в лицо всё, что копилось в нём эти семь лет, но маленькая Бона, почувствовав заминку отца, применила своё самое страшное, убойное оружие. Она сложила ладошки вместе у груди, округлила свои огромные, чистые карие глаза, которые до безумия, до дрожи в коленях напоминали глаза погибшей Черён, и посмотрела на Феликса с такой безграничной, немой мольбой, что у мужчины просто не осталось сил сопротивляться. Этот взгляд покойной жены, отразившийся в их общем ребёнке, выбил из-под ног терапевта последнюю почву, заставляя его капитулировать. — Ладно... Хорошо, — Феликс обессиленно опустил плечи, признавая своё полное, сокрушительное поражение перед этой коалицией. — Но только на полтора часа, не больше. Доктор, под вашу личную, строжайшую ответственность. Если с её головы упадёт хоть один волос, я... — Я обещаю вам, доктор Ли, быть самым ответственным взрослым на свете, — Хёнджин перебил его тихо, но с такой железной, искренней серьёзностью в голосе, что Ликс невольно вздрогнул. — Я не спущу с неё глаз ни на секунду, клянусь. Идите спокойно работайте, мы со всем справимся. Бона радостно вскрикнула, захлопала в ладоши и тут же крепко ухватила Хёнджина за руку, увлекая его в сторону лифтов, ведущих к педиатрическому крылу. Хван шёл рядом с ней, подстраиваясь под её крошечный шаг, и изредка оглядывался назад, посылая Феликсу долгие, полные затаённой грусти и невысказанных слов взгляды. Феликс стоял посреди пустого коридора абсолютно один, провожая их глазами, пока двери лифта с тихим звоном не закрылись, отрезая от него дочь. Мужчина тяжело прислонился спиной к холодной кафельной стене, закрыл лицо руками и судорожно выдохнул, чувствуя, как внутри всё переворачивается от дикого, гнетущего непонимания. «Чёрт возьми... Почему? Почему Бона так сильно, так слепо привязалась именно к нему за такой короткий срок? Словно какая-то невидимая, проклятая нить связывает её с человеком, который когда-то растоптал мою жизнь», — думал Феликс, возвращаясь в свой пустой кабинет, где тишина теперь казалась ещё более зловещей и удушающей.

***

Погрузившись в бесконечную, рутинную проверку электронных медицинских карт и заполнение бесконечных рецептурных бланков, Феликс совершенно потерял счёт времени, которое в этот вечер словно решило ускорить свой бег. Строчки диагнозов расплывались перед глазами серой пеленой, и когда он наконец оторвал тяжёлый взгляд от мерцающего монитора компьютера, то с ужасом обнаружил, что вместо обещанных полутора часов незаметно пролетели целых два. Осознание того, что Бона всё это время находится наедине с Хёнджином, обожгло его изнутри хлёсткой волной паники и какого-то иррационального страха. «Чёрт, как я мог так забыться, о чём я вообще думал!» — лихорадочно пронеслось в его голове, пока пальцы судорожно собирали со стола личные вещи. Он схватил со спинки стула маленькую, ярко-жёлтую детскую сумочку в крупный белый горошек, которую Бона всегда таскала с собой, и быстрыми, почти беглыми шагами направился в сторону педиатрического корпуса, где располагалась единственная на всю огромную больницу крытая игровая площадка для маленьких пациентов. В педиатрическом отделении царила совершенно иная, непривычная для Феликса атмосфера: стены здесь были раскрашены в мягкие пастельные тона с изображениями сказочных персонажей, а вместо строгого запаха лекарств пахло детской присыпкой и яблочным соком. Пройдя мимо пустующего поста дежурной медсестры, Ликс мягко завернул за угол, ведущий к игровой зоне, и резко затормозил, наткнувшись взглядом на картину, которая заставила его сердце пропустить болезненный удар. На нежно-зелёном кожаном диванчике, в окружении разбросанных разноцветных кубиков и мягких игрушек, сидел Хван Хёнджин, чья статная, широкая фигура в хирургическом костюме казалась непривычно огромной в этом детском пространстве. На его коленях, свернувшись маленьким беззащитным клубочком и уткнувшись носиком в его плечо, безмятежно спала Бона. Хёнджин держал девочку с такой невероятной, трепетной нежностью, словно она была сделана из тончайшего фарфора, а его длинные пальцы медленно, почти невесомо перебирали её мягкие каштановые волосинки, стараясь не нарушить чуткий сон ребёнка. В этот момент внутри Феликса словно сдвинулся с места огромный, многовековой ледник, который долгие годы сковывал его измученную душу, мешая нормально дышать. Сердце терапевта, до этого момента источавшее лишь глухую обиду и яд, неожиданно для него самого начало медленно, болезненно оттаивать, заполняясь странным, щемящим теплом. Глядя на эту искреннюю, неподдельную заботу со стороны человека, которого он так яростно ненавидел и винил во всех смертных грехах, Феликс на какую-то долю секунды полностью позабыл о том, что перед ним стоит тот самый Хван, бросивший его в Сиднее ради амбиций. Мысли путались, выстраиваясь в непривычную, пугающую логическую цепочку: может быть, этот человек действительно изменился за прошедшие семь лет, обтесался о суровую реальность жизни и теперь правда, без всякого злого умысла, хочет помочь? Хёнджин, словно почувствовав чужое присутствие, медленно поднял голову, и его тёмные кошачьи глаза, лишенные привычного холодного блеска, встретились со взглядом Феликса. Хирург аккуратно, стараясь не делать резких движений, поднялся с дивана вместе со спящей девочкой на руках и бесшумно приблизился к застывшему у входа Ликсу. Он бережно, перехватив под спинку, переложил обмякшее тельце Боны в раскрытые руки отца, и этот короткий момент передачи ребёнка показался обоим затянувшимся на целую вечность безмолвным ритуалом. — Она уснула примерно полчаса назад, прямо посреди сказки про белого кролика, — шёпотом, стараясь говорить как можно тише, произнёс Хёнджин, и его дыхание коснулось макушки Феликса. — Я видел по часам, что время вышло, но совершенно не хотел дёргать вас и мешать вашей работе, понимал, как вам сейчас важно загрузить голову делами. Поэтому решил просто посидеть здесь и подождать, пока вы сами освободитесь. — Спасибо вам... большое, доктор, — так же тихо, почти одними губами ответил Феликс, всё ещё находясь под глубоким, гипнотическим впечатлением от увиденной сцены, которая никак не вязалась с его образом жестокого Хвана из прошлого. — Я действительно немного потерялся во времени с этими отчётами. Рад, что она не капризничала. — Всё хорошо. Она у вас чудесная, золотой ребёнок, — Хёнджин сделал шаг назад, убирая руки в карманы и внимательно, с затаённой тревогой вглядываясь в бледное, осунувшееся лицо терапевта. — Скажите честно... Вы сами-то как? Всё нормально? С ног не валитесь? Феликс лишь коротко, заторможенно кивнул в ответ, не желая пускаться в долгие пространные объяснения о своём внутреннем состоянии, которое по-прежнему напоминало выжженное поле. — Да, всё в порядке, просто обычная усталость после смены. Нам уже пора ехать домой, Бона должна спать в своей кроватке, — проговорил Ликс, покрепче прижимая к себе жёлтую сумочку в горошек и собираясь повернуться к лифтам, чтобы попрощаться и навсегда закрыть эту страницу. Мужчина сделал несколько шагов по направлению к выходу, чувствуя, как спину жжёт пристальный, полный тоски взгляд Хёнджина, как вдруг какая-то неведомая сила, идущая из самой глубины его разорванного сердца, заставила его резко остановиться. Он замер посреди пустого, гулкого коридора, борясь с собственными внутренними демонами, а затем медленно обернулся, глядя прямо на одиноко стоящего хирурга. До этого момента он общался с ним исключительно на «вы», подчёркнуто официально называя «доктор Хван» или «Хван Хёнджин», выстраивая между ними неприступные китайские стены из профессиональной этики. — Хёнджин... — негромко позвал его Феликс, впервые за семь долгих лет произнося это имя так просто, по-настоящему, без яда и официальной шелухи. — Нам нужно поговорить. Если ты, конечно, не занят прямо сейчас. Хван от неожиданности заметно вздрогнул, его брови удивлённо взлетели вверх, а в глубине тёмных зрачков промелькнул яркий, лихорадочный огонёк надежды, которую он уже и не надеялся обрести. — Да, конечно, я абсолютно свободен. Я пойду за тобой, — поспешно ответил он, делая широкий шаг вперёд. Они молча, не проронив ни единого слова, спустились на подземную парковку больницы, где в полумраке ровными рядами стояли автомобили сотрудников, а воздух пах бензином и сырым бетоном. Феликс подошёл к своей машине, аккуратно открыл заднюю дверь и с величайшей осторожностью уложил спящую Бону на мягкое сиденье, заботливо укрыв её небольшим пледом и подложив под голову её жёлтую сумочку. Захлопнув дверцу, он повернулся к Хёнджину, который стоял чуть поодаль, не решаясь нарушить личные границы, небрежно прислонившись спиной к бетонной колонне парковки. Несколько секунд между ними висела тяжёлая, звенящая тишина, нарушаемая лишь далëким гулом вентиляции, и Феликс, перебирая пальцами ключи от машины, наконец решился сделать то, что давило на него со вчерашнего вечера. — Хёнджин... Я хотел извиниться, — тихо, но твёрдо начал Феликс, мужественно встречая прямой взгляд своего прошлого. — За тот телефонный разговор. За то, что наорал на тебя, наговорил кучу гадостей и обругал последними словами. Это было... неправильно и глупо с моей стороны. Просто мне сейчас чертовски плохо после этой потери, я буквально захлёбываюсь в собственной беспомощности, и вся эта злость... она просто выплеснулась на тебя, как на самый удобный объект. Извини за эту грубость... — Феликс, стой, перестань, не надо, — Хёнджин резко перебил его, делая шаг навстречу и умоляюще протягивая руки, словно пытаясь остановить этот поток чужого самобичевания. — Всё хорошо, правда. Тебе абсолютно не за что извиняться предо мной, слышишь? Я прекрасно понимаю твою злость. После всего того кошмара, что я натворил в нашем общем прошлом, после того, как я эгоистично разрушил всё, что у нас было... Эта наша случайная встреча здесь, в Сеуле, да ещё и при таких ужасных, трагических обстоятельствах... Это всё наверняка давило на тебя стотонным прессом. Ты имел полное право ненавидеть меня и кричать. Я всё понимаю, Ликс. Правда. Феликс замер, приоткрыв рот от изумления, абсолютно не ожидая услышать столько искренней, глубокой доброты и понимания от человека, которого он долгие годы считал бездушным нарциссом и карьеристом. Логика Хвана, его способность признать свои прошлые ошибки без увёрток и оправданий заставили Феликса посмотреть на него совершенно другими глазами. — Спасибо... Я рад, что ты понимаешь, — негромко ответил терапевт, чувствуя, как с плеч спадает ещё один невидимый кирпич напряжения. — Я просто хочу, чтобы ты знал, Феликс, — заглядывая ему в самое лицо с какой-то пронзительной, собачьей преданностью. — Я всегда помогу тебе, если это будет нужно. С Боной, с работой, с чем угодно. Пожалуйста, не стесняйся спрашивать, не закрывайся в своей раковине. Я всегда на связи. — Хорошо, Хёнджин. Я понял тебя. Спасибо, — Феликс коротко кивнул, чувствуя, что этот разговор забрал у него остатки сил, и потянулся к ручке водительской двери, намереваясь попрощаться и сесть за руль. Он уже открыл дверь и собирался сесть в салон, как вдруг Хёнджин, словно боясь, что этот момент близости уйдёт навсегда, сделал резкий вдох и негромко спросил, заставив Феликса снова замереть: — Феликс... Скажи, а мы... мы могли бы снова стать друзьями? Ну, или хотя бы просто... нормально общаться, без этой леденящей стены между нами? Хван не успел закончить свою робкую, сбивчивую мысль, как Феликс, не оборачиваясь и продолжая смотреть на лобовое стекло автомобиля, тихо, но максимально отчётливо перебил его: — Можем, Хёнджин. Мы можем стать друзьями. Хёнджин удивлённо, ошарашенно замолчал, его губы слегка приоткрылись, а из груди так и не вырвались заготовленные заранее аргументы и уговоры; он абсолютно не ожидал, что Феликс даст свой положительный ответ так быстро и просто, без долгих раздумий и условий. В полумраке парковки лицо хирурга озарилось робким, но глубоким облегчением, словно ему только что отпустили самый страшный грех в его жизни. — Хорошо... Спасибо тебе, — едва слышно, с придыханием ответил Хёнджин, отступая на шаг назад и мягко улыбаясь. — Удачной дороги тебе. Береги себя и малышку. Феликс лишь молча кивнул в ответ, сел в салон автомобиля и завёл двигатель, который мягко заурчал в тишине подземного этажа. Машина медленно тронулась с места, выезжая со стоянки, а Хван Хёнджин так и остался стоять у бетонной колонны, провожая взглядом красные габаритные огни уезжающего автомобиля, понимая, что этот вечер подарил им обоим хрупкий, но такой необходимый шанс на исцеление.​