Что если я полюблю тебя снова?

Тихую меланхолию тёплого весеннего вечера, в которую Хёнджин был погружён, бесцеремонно нарушил резкий, требовательный треск телефонного уведомления. На экране высветилось текстовое сообщение от Минхо, составленное в спешке, без лишних знаков препинания, но со звенящей медицинской тревогой: в Сеул Централ привезли тяжёлого экстренного пациента, и Ли срочно вызывали в операционную на внеплановую, сложнейшую процедуру, не терпящую отлагательств. В этот момент Минхо сидел с маленькой Боной в кафе и ему позарез нужен был надёжный человек, способный перехватить ребёнка буквально из рук в руки. Минхо коротко пояснил, что сам Феликс сейчас абсолютно недоступен — мужчина уехал на городское кладбище. Хёнджин, прочитав строки о кладбище, почувствовал, как сердце болезненно сжалось от острой жалости и застарелой вины, поэтому он, не раздумывая ни секунды, нажал кнопку ответа и с горячей, искренней радостью согласился помочь. Сорвавшись с места, он даже не стал тратить время на подбор подобающего гардероба, выскочив из дома в том, в чём был — простых синих джинсах и свободной белой футболке, которая выгодно подчёркивала его широкие плечи и высокий рост. На улице вовсю правила свои права юная, капризная весна, наполнившая сеульские переулки свежестью и тонким, едва уловимым ароматом цветущих вишнёвых деревьев. Буквально час назад над городом прошумел короткий, но прохладный апрельский дождь, оставивший после себя зеркальные лужи на асфальте. Подходя к условленному стеклянному павильону кофейни, Хёнджин издалека заметил знакомую фигуру Минхо: старший, облачённый в строгую тёмную водолазку и классические чёрные джинсы, стоял у самого входа на крыльце, бережно удерживая на руках маленькую Бону. Стоило малышке завидеть приближающегося долговязого хирурга, как её личико мгновенно озарилось счастливой улыбкой, и она, забавно засучив ножками, потребовала, чтобы её немедленно спустили на землю. — Дядя Хёни! Дядя Хёни пришёл! — звонко, на всю улицу закричала Бона, сорвавшись с рук Минхо и весело побежав по влажным плиткам тротуара прямо навстречу Хвану. Девочка сегодня выглядела невероятно мило, напоминая маленькое весеннее облачко: на ней была чистая белая кофточка с забавным принтом, удобные голубые штанишки, а сверху папа заботливо снарядил её в лёгкую голубую курточку в тон, защищающую от обманчивого ветра. Хёнджин, не побоявшись испачкать светлую футболку, тут же присел на корточки, широко распахнув объятия, и с искренним, мягким смехом поймал летящий в него маленький тёплый кулёк. Минхо, тяжело вздохнув и потирая уставшие от напряжения глаза, быстро спустился по ступенькам к парням, на ходу проверяя ключи от машины. — Хёнджин, спаситель ты мой, извини ради бога, что свалился как снег на голову, — быстро, почти скороговоркой заговорил Минхо, то и дело поглядывая на наручные часы. — Там на трассе крупный замес, полный экстренный протокол, заведующий лично мне набрал. В общем, я побежал, машина на прогреве. Ключи от квартиры у неё в рюкзачке, если что. — Хён, перестань извиняться, поезжай спокойно и спасай людей, это твоя работа, — Хёнджин поднялся на ноги, крепко держа Бону за маленькую ладошку, и ободряюще кивнул другу. — Мы отлично проведём время, не переживай. Я за ней присмотрю в лучшем виде, комар носа не подточит. Удачи в операционной. Минхо лишь благодарно хлопнул Хвана по плечу, на секунду задержав на нём серьёзный взгляд, после чего быстро развернулся, добежал до своего припаркованного у обочины чёрного седана и, резко рванув с места, растворился в потоке сеульских машин. Хёнджин повернулся к маленькой спутнице, которая с любопытством рассматривала воробьёв, прыгающих по влажным веткам цветущего кустарника неподалёку. — Ну что, Бона-я, мы с тобой остались вдвоём на хозяйстве, — ласково произнёс Хёнджин, слегка наклоняясь к ней и поправляя съехавший капюшон её голубой курточки.

***

Получив заветную точку на карте, Феликс свернул на нужную улицу и уже через пять минут припарковал свой автомобиль у невысокого кованого забора, отделявшего зелёный сквер от проезжей части. Выйдя из машины и мягко прикрыв дверцу, Феликс сделал несколько шагов по аллее и замер, заворожённый открывшейся его взору картиной. Прямо посреди яркого детского городка высокий, статный Хван Хёнджин самозабвенно возился в песочнице и бегал вокруг горок вместе с Боной и ещё стайкой каких-то незнакомых дворовых ребятишек. Он изображал то ли морское чудовище, то ли пирата, забавно разводя руки в стороны и позволяя детям с весёлым визгом убегать от него, а его длинные тёмные волосы растрепались от быстрого бега. Чёрт, это и вправду выглядело невероятно мило, настолько искренне и тепло, что у Феликса внутри окончательно растаяли остатки былой настороженности. Поддавшись минутному, совершенно нерациональному порыву, Ликс достал из кармана пальто смартфон и, стараясь оставаться незамеченным за пышными кустами цветущей сирени, сделал короткий снимок этого момента. Экран зафиксировал широкую, неподдельную улыбку Хёнджина и заливистый смех Боны, оставив этот кадр тёплым отпечатком в галерее. Спрятав телефон обратно, Феликс наконец вышел на открытую паводком аллею и направился прямиком к играющим. — Папочка! Папа приехал! — Бона первой заметила знакомую фигуру отца, её глазки-бусинки радостно округлились, и она, мгновенно позабыв про все замки из песка, припустила по дорожке, раскинув ручки в стороны. Феликс с готовностью опустился на одно колено, подхватывая летящую в него дочь, крепко прижал её к своей груди и уткнулся носом в пахнущую весенней свежестью макушку, чувствуя, как душевный холод после кладбища начинает отступать. Хёнджин, заметив Ликса, тут же прекратил игру, немного поправил полы своей испачканной в песке футболки и неторопливой, слегка смущённой походкой подошёл к ним, мягко улыбаясь. — Привет, Феликс. Как добрался? — негромко поздоровался Хван, уважительно заглядывая в уставшие глаза терапевта и деликатно не поднимая тему его поездки, понимая всю сакральность этого дня. — Привет, Хёнджин. Всё нормально, дороги свободные, — ответил Феликс, поднимаясь на ноги вместе с Боной на руках и вежливо кивая в ответ. — Спасибо, что подстраховал Минхо. Я вижу, вы тут времени зря не теряли, устроили настоящий детский сад. Бона, уцепившись ладошками за шею отца, вдруг погрустнела, переведя свой умоляющий взгляд с Феликса на Хёнджина, и надула губки, явно не желая, чтобы этот прекрасный весенний праздник так быстро заканчивался. — Папочка, а дядя Хёни теперь уходит, да? Мы опять поедем в нашу пустую квартиру? — жалобно протянула девочка, забавно шмыгая носом. — А давай... давай позовём дядю Хёни к нам в гости! Ну пожалуйста! Он знает такую крутую сказку, но мы её не дослушали в прошлый раз! Я не хочу с ним прощаться, пусть он поедет с нами кушать ужин! Феликс от такой внезапной детской инициативы немного растерялся, чувствуя себя неловко перед Хваном, и поспешил мягко перенаправить энтузиазм дочери в более реалистичное русло, подбирая привычные вежливые отговорки. — Ну что ты, Бона-я, дядя Хёнджин — очень важный доктор, у него наверняка куча своих личных дел, планов на вечер или свиданий, — Феликс бросил на Хвана быстрый, вопросительный взгляд, как бы давая ему удобный путь для отступления. — Он, скорее всего, очень занят, и нам не стоит его стеснять. — А вот и нет, Ликс, я абсолютно не занят сегодня, мой вечер совершенно пуст, — Хёнджин перебил его мягко, но с такой железной, искренней готовностью в голосе, что у Феликса не осталось сомнений в его честности. Хван сделал шаг ближе, и его взгляд стал серьёзным, наполненным глубоким сочувствием. — Позволь мне поехать с вами. Я помогу тебе с Боной, приготовлю ужин, отвлеку её, чтобы ты мог просто спокойно выдохнуть и отдохнуть. Пожалуйста, не отказывайся. Феликс замер, вглядываясь в открытое, лишённое всякого лукавства лицо Хёнджина, и почувствовал, как волна благодарности затапливает его измученное сердце. В одиночестве справляться с полугодовой годовщиной смерти жены действительно казалось ему непосильной ношей, и присутствие человека, который был готов искренне разделить этот бытовой груз, сейчас выглядело как спасительная соломинка. Ликс медленно, согласно кивнул, позволяя себе слабую, но уже настоящую улыбку. — Ладно... Хорошо, поехали, — тихо согласился Феликс, перехватывая Бону поудобнее. — От домашней еды и хорошей компании мы точно не откажемся. Только чур, сказку ты рассказываешь сам от начала и до конца. — Ура! Дядя Хёни едет к нам! — восторженно закричала Бона, захлопав в ладоши, пока мужчины вместе направлялись к припаркованной у обочины машине Феликса, оставляя позади шумную площадку и унося с собой хрупкое, но такое важное весеннее тепло.

***

Когда машина наконец замерла на подземной парковке и они поднялись в квартиру, Феликса с порога накрыло острое, колючее чувство неловкости, граничащее с лёгкой паникой. Хван Хёнджин впервые перешагнул порог его личного убежища — места, которое Ликс так долго по кирпичикам выстраивал вместе со своей покойной женой, оберегая от посторонних глаз. Квартира встретила их мягкими пастельными тонами стен, запахом лавандового кондиционера и разбросанными тут и там детскими игрушками. Хёнджин, однако, повёл себя на удивление деликатно и уверенно: он аккуратно разулся, повесил куртку и, мягко подтолкнув прыгающую Бону в сторону гостиной, прямиком направился на кухню. Стоило Феликсу зайти следом, намереваясь по привычке взять всё в свои руки — ведь это был его дом, его плита, его кастрюли, — как Хван мягко, но непреклонно перехватил у него из рук разделочную доску. — Так, Феликс, даже не думай хвататься за ножи, — негромко, но с железными нотками в голосе произнёс Хёнджин, мягко разворачивая Феликса за плечи лицом к обеденному столу. — Я обещал, что ужином займусь сам, так что изволь выполнять эти условия. Я сейчас заварю тебе нормальный, крепкий чай, и мы просто посидим. Нам нужно сбить эту дурацкую стену неловкости, которая между нами сейчас так и сквозит. — Хёнджин, мне просто чертовски неудобно, правда, — вздохнул Феликс, потирая ноющие виски и всё же послушно опускаясь на деревянный стул, пока в гостиной уже послышались весёлые звуки детского анимационного шоу. — Ты пришёл ко мне домой и теперь хозяйничаешь у меня на кухне, будто мы... будто всё как прежде. Это немного сбивает с толку. — Ничего не как прежде, мы оба это знаем, — Хёнджин повернулся к нему, держа в руках две дымящиеся керамические кружки с ароматным травяным чаем, и поставил одну прямо перед Феликсом. — Но мы договорились попробовать быть друзьями. А друзья не стоят столбом посреди кухни, умирая от стыда. Пей чай, отдыхай, а я пока соображу нам что-нибудь простое из того, что нашёл в твоём холодильнике. Тебе сегодня нужно было плечо, на которое можно переложить хотя бы готовку, вот и пользуйся моментом. Сам ужин прошёл в удивительно спокойной, почти целебной обстановке: Бона увлечённо уплетала приготовленный Хёнджином рис с овощами, то и дело делясь своими детсадовскими секретами, а мужчины поддерживали неторопливый, лёгкий разговор о больничных буднях, намеренно обходя стороной любые опасные темы. Стоило часам доползти до отметки в девять вечера, как домашняя рутина неумолимо взяла своё, ведь завтра малышке нужно было рано вставать в садик. Хёнджин, проявив чудеса бытовой сознательности, тут же поднялся со своего места и принялся собирать со стола пустые тарелки, отправляя их в раковину. Феликс попытался было остановить его, заикнувшись о том, что сам всё уберёт, но Хван лишь отмахнулся, включая кран с тёплой водой и засучивая рукава своей белой футболки. — Иди, умывай её, чистите зубы и готовьтесь ко сну, — скомандовал Хёнджин, уже вовсю гремя посудой. — Я здесь со всем разберусь, вытру стол и приберу игрушки. А потом приду выполнять своё главное обещание — читать сказку. Не трать время, Феликс, она уже носом клюёт. Феликс лишь благодарно вздохнул, подхватил сонную, забавную Бону на руки и унëс её в ванную комнату, где под мерный шум воды они принялись за вечерние водные процедуры. Пока девочка чистила зубы, пачкая подбородок белой пастой, Феликс переодел её в любимую пижаму с маленькими жёлтыми утятами и бережно перенёс в детскую спальню, уложив под мягкое стёганое одеяло. Просторная детская комната, украшенная светящимися звёздами на потолке, вскоре наполнилась тихими шагами — Хёнджин, как и обещал, бесшумно вошёл внутрь, держа в руках ту самую книжку в твёрдом переплёте, которую Бона притащила ещё из гостиной. Хирург аккуратно присел на край детской кроватки, и его длинные пальцы мягко перелистнули глянцевую страницу. — ...И тогда белый кролик понял, что самое лучшее путешествие — это то, которое всегда приводит тебя обратно домой, к тем, кто тебя очень сильно ждёт, — бархатистый, глубокий голос Хёнджина звучал в полумраке комнаты как настоящее убаюкивающее заклинание. Он читал медленно, с выражением, изредка делая паузы и ласково поправляя одеяло, пока глазки Боны окончательно не закрылись, а её дыхание не стало ровным, глубоким и безмятежным. Феликс, стоявший всё это время у самого дверного проёма в тени коридора, смотрел на эту сцену, и внутри него всё буквально переворачивалось от избытка противоречивых, щемящих эмоций. Видеть, как человек, когда-то принёсший ему столько разрушения и боли, сейчас с такой искренней, неподдельной нежностью убаюкивает его единственную дочь — это было выше сил терапевта. Его измученное сердце, истосковавшееся по простому человеческому участию и поддержке за эти полгода одиночества, окончательно оттаяло, смывая остатки застарелой обиды. Когда Хёнджин аккуратно закрыл книгу и, бесшумно поднявшись, на цыпочках вышел из детской, Феликс мягко прикрыл за ним дверь, оставляя дочь в царстве спокойных снов. Они оказались в полумраке просторного коридора, лицом к лицу, и Феликс, посмотрев на уставшего, но довольного Хвана, почувствовал, как к горлу подкатывает ком искренней, глубокой благодарности. — Хёнджин... Спасибо тебе большое, — тихо, но с огромным чувством проговорил Феликс, глядя ему прямо в глаза. — Ты сегодня сделал для меня намного больше, чем можешь себе представить. Разгрузить меня в такой день, убрать весь дом, уложить Бону... Я бы один сегодня просто сошёл с ума. Я действительно очень тронут твоей заботой. — Не за что, Феликс, правда, — Хёнджин мягко улыбнулся, и в его тёмных глазах промелькнуло облегчение от того, что его помощь была принята так тепло. — Я же сказал, что всегда буду рядом, если нужно. Мне самому было в радость провести время с твоей малышкой, она удивительная. Ну ладно, я, наверное, пойду, уже поздно... — Слушай, Хёнджин, подожди, не уходи так быстро, — Феликс перебил его, внезапно приняв спонтанное решение, и указал рукой в сторону кухни. — Раз уж ты так сильно мне помог и спас мой вечер... Может, останешься ещё ненадолго? Давай выпьем по бокалу чего-нибудь крепкого. Мне кажется, нам обоим не помешает немного расслабиться после такого сумасшедшего дня. Что скажешь? Хёнджин на секунду замер, удивлённо приподняв красивые густые брови, но почти мгновенно его лицо расслабилось, озарившись мягкой, искренней улыбкой. Предложение Феликса остаться было похоже на неожиданный глоток тёплого воздуха посреди затянувшейся полярной зимы, и отказываться от этой протянутой руки примирения Хван не имел ни малейшего желания. Они неторопливо прошли обратно на просторную кухню, где всё ещё витал аппетитный аромат недавнего ужина. Пока Феликс мягко стучал стеклом, доставая из глубин холодильника несколько запотевших, прохладных бутылок тёмного пива и наскоро высыпая в небольшие пиалы незамысловатые хрустящие закуски, Хёнджин молча наблюдал за его точными, плавными движениями, чувствуя, как внутри него медленно, но верно укладывается удушливое волнение. Они опустились на стулья друг напротив друга, разделив этот деревянный кухонный стол, ставший сейчас их первой общей территорией мира, и замерли, словно два случайных попутчика, оказавшихся на одной безлюдной станции. Семь долгих, глухих лет полной изоляции друг от друга — колоссальный срок, способный превратить даже самых близких людей в абсолютных, пугающих незнакомцев. Феликс и Хёнджин сейчас остро ощущали этот временной разрыв, из-за чего их общение в первые минуты напоминало робкое, пугливое знакомство заново, когда каждый шаг прощупывается с величайшей осторожностью, словно на минном поле. Вначале всё двигалось на удивление робко и неловко; они перекидывались короткими, ничего не значащими фразами о капризной погоде, которая после апрельского дождя наконец смилостивилась, обсуждали вечные дорожные заторы в утренние часы пик и делились какими-то забавными, поверхностными байками из повседневной медицинской практики Сеул Централ. Но стоило прохладному хмельному напитку немного разогнать кровь, как невидимые тиски напряжения начали медленно ослабевать, уступая место более глубоким, открытым и честным темам, которые они так долго прятали за пазухой. Парни стали с тихой, светлой грустью вспоминать их старых университетских друзей, разбросанных теперь по разным уголкам планеты, делились новостями о том, кто где обосновался, и с трепетом воскрешали в памяти далёкий, залитый солнцем Сидней с его неповторимым запахом океанского бриза и вечного студенческого недосыпа. Однако, несмотря на растущую теплоту, оба они проявляли чудеса дипломатии, упрямо и чутко обходя стороной любые, даже самые мимолётные намёки на их собственные прошлые отношения, словно эта тема была запечатана под страхом смертной казни. — Знаешь, Хёнджин, я ведь иногда мельком видел твоё имя в медицинских вестниках, когда ты уехал, — нарушил затянувшуюся паузу Феликс, лениво прокручивая в пальцах холодное горлышко бутылки и глядя на Хвана из-под пушистых ресниц. — Расскажи, как в итоге сложилась твоя карьера в Америке? Там ведь, в этой топовой клинике, наверное, совершенно другой уровень, другие масштабы. Всё ли у тебя было хорошо, как ты планировал? Ну и... вообще, в личной жизни как? Есть ли у тебя сейчас невеста, ну или девушка? Хёнджин от этого вопроса как-то странно, неуклюже поёжился, словно его застали врасплох посреди улицы, и машинально почесал затылок, уводя взгляд в сторону кухонного окна. Он помедлил несколько секунд, подбирая слова, а затем сделал неестественно долгий, глубокий глоток пива, явно пытаясь всеми силами оттянуть неизбежный, полный ответ и выиграть себе хотя бы немного времени. Феликс, обладавший поразительной врачебной и человеческой интуицией, мгновенно почуял неладное в этом резком молчании и излишне скованной позе бывшего возлюбленного. — Да в целом... нормально всё было, — коротко, как-то слишком глухо выдавил из себя Хёнджин, опуская бутылку на стол, но так и не поднимая глаз. — Работа забирала все силы, оперировал сутками напролёт. Обычная американская интернатура, ничего сверхъестественного. — Хёнджин, брось, я же вижу, что ты что-то недоговариваешь, — Феликс слегка подался вперёд, оперевшись локтями о столешницу, и внимательно всмотрелся в помрачневшее лицо хирурга. — Что-то пошло не так? Твоя хвалёная американская мечта оказалась не такой уж сладкой, или в Сеул ты вернулся не просто ради новой должности? Хёнджин тяжело, шумно вздохнул и медленно помотал головой, понимая, что скрывать очевидное перед этим человеком теперь не имеет никакого смысла, раз уж они решили быть честными друзьями. — Нет, с клиникой всё было в порядке, дело совершенно не в хирургии, — Хван наконец поднял глаза, и в их тёмной глубине Феликс увидел застарелую, выжженную дотла усталость. — Просто... я развёлся со своей невестой, Феликс. Ещё пять лет назад мы официально расторгли брак, почти сразу после того, как переехали в Нью-Йорк. — Что? — Феликс от неожиданности едва не выронил свою бутылку, и его глаза округлились от искреннего, неподдельного шока. — Ты... ты сейчас серьёзно? Развёлся? Но ведь ты уезжал туда именно с ней, ради этого союза, ради её семьи и тех перспектив, которые они тебе открывали! Как это вообще произошло? — Ну вот так, — Хёнджин снова опустил глаза, бесцельно ковыряя ногтем бумажную этикетку на стекле, и его голос прозвучал на удивление плоско, без капли прежней гордости. — Ну да, развёлся. Довольно быстро пришло осознание, что вся эта семейная жизнь по расчету и чужой указке — абсолютно не для меня. Мы прожили вместе от силы года два, если это вообще можно было назвать совместной жизнью. Там... там никогда не было любви, Феликс. Я понял, что совершил колоссальную глупость, собрал вещи и ушёл. Феликс резко замолчал, чувствуя, как внутри него взрывается оглушительная, огненная буря из сотен противоречивых мыслей, готовых сорваться с языка хлёсткими, безжалостными обвинениями. Он крепко сжал челюсти, заставляя себя сохранять внешнее, ледяное спокойствие, чтобы не сказать лишнего и не превратить этот внезапный оазис тепла обратно в пепелище. Но в его голове набатом бил один-единственный, разрывающий душу вопрос: «Стоило ли это тогда всего того ада, через который мы прошли? Стоило ли это разрушением наших отношений, моих чувств, которые ты так безжалостно растоптал ради этой поездки? Зачем нужно было ломать меня через колено, если ты уже через два года благополучно со всем развёлся и остался ни с чем?» Горькая, ядовитая ирония судьбы душила Феликса, но он, сделав глубокий, успокаивающий вдох, заставил своего внутреннего демона замолчать. Он просто проигнорировал эту тему, загнав обиду поглубже, потому что прямо сейчас, глядя на поникшего Хёнджина, он меньше всего на свете хотел разрушать это удивительное, хрупкое примирение, который они так долго и мучительно выстраивали весь этот вечер. Не дав Хвану возможности вставить хотя бы слово или задать встречный, копающий вглубь вопрос, Ликс решительным, быстрым движением опрокинул в себя остатки хмельного напитка, с глухим стуком поставил пустую тару на деревянную поверхность и красноречиво откинулся на спинку стула. Этот жест был яснее любых слов: негласный намёк на то, что лимит откровений на сегодня исчерпан, а затянувшийся разговор подошёл к своему неизбежному финалу. Хёнджин всё прекрасно понял; он медленно поднялся со своего места, одёрнул полы белой футболки и виновато, неловко переступил с ноги на ногу. — Да, время уже действительно позднее, — негромко, с явным сожалением в голосе произнёс Хёнджин, стараясь не нарушать воцарившуюся тишину квартиры, где в соседней комнате видела свои первые сны Бона. — Мне, наверное, уже стоит пойти к себе, тебе нужно как следует выспаться и отдохнуть. Спасибо, что разрешил остаться на ужин. Они безмолвно прошли в полумрак просторной прихожей, где Хван неторопливо обулся и набросил на плечи куртку, но у самой входной двери его движения внезапно замерли, словно какая-то непреодолимая, отчаянная сила потянула его назад. Он обернулся к Феликсу, и в его потемневших глазах вспыхнул робкий, почти умоляющий огонёк, который никак не вязался с его обычным образом уверенного в себе столичного хирурга. Почесав затылок, Хёнджин сделал глубокий вдох, будто прыгал в ледяную воду, и тихо, с придыханием попросил Феликса выйти вместе с ним на лестничную площадку, чтобы поговорить ещё пару минут, аргументировав это тем, что они могут случайно разбудить спящую малышку своими взрослыми разборками. Ликс нахмурился, чувствуя, как внутри нарастает нехорошее предчувствие, но всё же молча перешагнул порог, прикрыв за собой массивную дверь квартиры. В пустом, гулком подъезде, освещённом тусклым, безжизненным светом люминесцентных ламп, воздух казался холодным и казённым. Хёнджин начал заходить издалека, подбирая витиеватые, расплывчатые фразы, многократно рассыпаясь в робких благодарностях за этот весенний день, за прогулку в парке и за неожиданный шанс снова оказаться рядом, но при этом упрямо не называя вещи своими именами. Феликс слушал эту сбивчивую, туманную речь с каждым мгновением всё сильнее сводя брови к переносице, пока в его груди поднималась волна глухого, пока ещё неосознанного раздражения. — Хёнджин, прекрати ходить вокруг да около и лить воду, — резко, ледяным тоном перебил его Феликс, скрестив руки на груди и в упор глядя на мужчину. — Я вижу, что ты пытаешься подвести меня к чему-то серьёзному. Говори прямо, зачем ты вытащил меня сюда? Хван тяжело сглотнул, его кадык судорожно дернулся, и он согласно, покорно кивнул, делая робкий шаг вперёд, полностью стирая ту безопасную дистанцию, которую они удерживали весь вечер. — Да, Феликс... Ты прав, я просто... я больше не могу держать это в себе, — выдохнул Хёнджин, и его голос заметно задрожал от подступившего к горлу волнения. — Подумай сам, может быть, всё это — вовсе не нелепая случайность? Наша внезапная встреча здесь, в Сеуле, в одной больнице, спустя столько лет разлуки... Что, если это знак? Что, если судьба даёт нам второй шанс?... Что, если я полюблю тебя снова? А что... что, если я на самом деле и не переставал любить тебя все эти проклятые семь лет? Феликс в секунду замер, словно его на полном скаку окатили ушатом ледяной воды; воздух в лёгких застрял колючим комом, не позволяя сделать даже короткий вдох. В его голове воцарилась оглушительная, звенящая пустота, сквозь которую диким, яростным набатом начали прорываться слова Хвана, оборачиваясь внутри терапевта настоящим разрушительным торнадо. «О чём он вообще говорит? Зачем он, чёрт возьми, сейчас всё это вспомнил?»— лихорадочно, со свистом проносилось в сознании Феликса, пока перед его глазами стояла утренняя картина загородного кладбища — сырая земля, серый гранит и лицо Черён, ушедшей всего полгода назад. Сегодня был день её гибели, день глубочайшего траура и скорби по женщине, которая подарила ему дочь и залечила его израненное сердце! А этот человек, стоящий напротив, всё это время, пока готовил ужин и улыбался его ребёнку, думал только о своих несчастных чувствах и о том, как бы поудобнее вернуть своё прошлое. Осознание этого факта обожгло Феликса изнутри такой неописуемой, праведной яростью, что его лицо мгновенно побледнело, а губы начали мелко подрагивать от подступающих слёз обиды. Хван Хёнджин не изменился ни на йоту — за маской повзрослевшего, заботливого доктора по-прежнему скрывался тот самый самовлюблённый, чёрствый эгоист, для которого весь мир крутился исключительно вокруг его собственных прихотей и желаний. Заметив, как Феликс резко отшатнулся назад, Хёнджин испуганно округлил глаза и, наплевав на личные границы, рванулся вперёд, крепко перехватывая холодные ладони терапевта в свои горячие тиски, не позволяя тому сбежать обратно в квартиру. — Нет, Ликс, постой, не уходи, выслушай меня! Ты всё совершенно не так понял, клянусь тебе! — лихорадочно, срываясь на сиплый шёпот, запричитал Хёнджин, пытаясь удержать вырывающегося парня. — Я просто хотел сказать, что... — Пусти! Отпусти меня, Хван! — Феликс стоял перед ним, уже почти задыхаясь от безмолвных, жгучих слёз, которые крупными каплями застилали его золотистые веснушки. — Господи, а я ведь действительно поверил тебе сегодня... Я думал, что ты изменился, что ты вырос, стал кем-то стоящим, способным на бескорыстную помощь! Я искренне хотел быть тебе другом, переступил через свою гордость! Но кажется, ты остался точно таким же эгоцентричным подонком, каким и был семь лет назад! Тебе плевать на мою боль, плевать, что сегодня день смерти моей жены! Ты думаешь только о себе! Ликс судорожно всхлипнул, его грудь высоко вздымалась от нечеловеческого напряжения, а из глубины души наружу рвалось всё то, что он так долго и тщательно хоронил на дне своей памяти, не решаясь признаться даже самому себе. — И раз уж ты завёл этот разговор... Зачем? Зачем ты вообще тогда так жестоко порвал со мной в Сиднее? Зачем бросил меня подыхать от боли, если ты так легко и быстро развёлся с той своей невестой, о которой говорил мне с такой пафосной гордостью семь лет назад? Зачем всё это было надо, Хёнджин?! Ты хоть на секунду представляешь, через какой ад я прошёл по твоей вине?! Я... я ведь правда умирал тогда... Голос Феликса окончательно сорвался на беспомощный, отчаянный плач; он со всей силы рванул руки на себя, с мясом выдирая свои ладони из хватки ошарашенного, смертельно побледневшего Хёнджина. Не дав хирургу опомниться от этого потока страшных откровений, Ликс резко крутанулся на пятках, пулей влетел в прихожую своей квартиры и с грохотом захлопнул тяжёлую дубовую дверь прямо перед носом застывшего Хвана. Пальцы судорожно, вслепую прокрутили дверной замок на несколько оборотов, запирая их миры друг от друга на глухой, надёжный ключ, после чего силы окончательно покинули Феликса. Его колени подкосились, и он медленно, плавно соскользнул спиной по прохладному полотну двери, утыкаясь лицом в собственные ладони. Склонившись чуть ли не до самого пола в полумраке безмолвного коридора, Феликс зарыдал — навзрыд, глубоко, до судорожных спазмов в животе и глухих, разрывающих грудную клетку всхлипов. Внутри него бушевал невыносимый стыд: он ведь взрослый мужчина, уважаемый врач, отец маленькой чудесной дочери, но прямо сейчас он сидел на грязном коврике у порога и выплакивал свою душу из-за призраков своей первой, давно мёртвой юношеской любви. Это казалось ему невероятно глупым, жалким и унизительным, но остановиться и прекратить этот поток скопившихся за семь лет слёз он был уже просто не в состоянии. Звук шагов Хёнджина за дверью медленно, почти нехотя затих, растворившись в гулкой пустоте подъезда, но для Феликса этот уход не принёс долгожданного облегчения. Вся эта внезапная, эгоистичная тирада Хвана сорвала ржавые замки с тех потаённых комнат его памяти, которые Феликс годами пытался замуровать, залить бетоном собственного семейного счастья. Прошлое, дремавшее на дне души, хлынуло наружу неудержимым, ледяным потоком, заставляя его заново, до мельчайших подробностей пережить тот персональный ад, в который его столкнули семь лет назад в солнечном, ставшем в одночасье чужим Сиднее. Феликс помнил каждую, даже самую незначительную эмоцию, которую он тогда испытал, когда земля ушла из-под ног после сухого, расчётливого признания Хёнджина об уезде и помолвке. Это была не просто боль — это было тотальное, сокрушительное уничтожение всего его существа. В попытках заглушить этот непрекращающийся внутренний крик, Ликс бросился во все тяжкие, отчаянно пытаясь растворить свою трезвость в дешёвом алкоголе на дне грохочущих ночных клубов. Он помнил, как неоново-пурпурные блики резали глаза, как тяжёлые басы вибрировали в сознании, пока сам он, потеряв всякое человеческое достоинство, ложился под случайных, едва знакомых парней. В каждом из них, в изгибе чужих плеч, в случайном повороте головы или хриплом шёпоте среди подушек, он подсознательно, на грани безумия искал Хёнджина, пытаясь склеить разбитую вселенную из жалких суррогатов. Но утреннее похмелье неизменно приносило лишь острую, удушливую тошноту от самого себя и понимание, что никто на этом свете не сможет заменить ему его. Осознав, что австралийские улочки навсегда пропитались этим ядом, Феликс принял радикальное решение собрать вещи и бежать в Сеул.Переезд, однако, не стал панацеей: призраки прошлого послушно последовали за ним через океан, карауля на каждом углу съёмной квартиры. Тогда Ликс заставил себя работать всю ночь напролёт в экстренном отделении городской больницы, сознательно беря самые тяжёлые, выматывающие дежурства, чтобы к утру превращаться в бездушного, мыслящего только медицинскими терминами робота. Но человеческий ресурс не был безграничным, и однажды, после очередной безумной смены, подкосившей его силы, Феликс смертельно напился в баре и, перепутав этажи, случайно ввалился в незапертую квартиру своей соседки по лестничной площадке. Он смутно помнил, в каком глубоком, искреннем шоке была эта хрупкая девушка, когда посреди ночи вернулась домой из магазина и обнаружила на своём диване абсолютно невменяемого соседа. Именно в ту полузабытую, туманную ночь, ведомый глухим одиночеством и алкогольным бредом, Феликс впервые в своей жизни переспал с женщиной, отчаянно цепляясь за чужое тепло, как утопающий за соломинку. Этой соседкой оказалась Черён — чуткая, удивительная и невероятно терпеливая девушка, которая не выставила его за дверь, а помогла собрать осколки его разрушенной личности воедино. Путь к исцелению был долгим, мучительным и невероятно сложным; Феликсу требовалось совершать колоссальные усилия над собой, чтобы перестать сравнивать её мягкие ладони с длинными пальцами Хвана. Но постепенно, шаг за шагом, этот внутренний лёд начал таять, уступая место настоящему, глубокому чувству, и Ликс смог окончательно забыть Хёнджина только тогда, когда всем сердцем начал влюбляться в Черён. Она стала его тихой гаванью, его спасительным щитом от штормов прошлого, и Феликс прекрасно понимал, что без её тепла, без её мудрого взгляда он бы просто сгорел. А теперь... теперь судьба совершила очередной жестокий, издевательский виток, оставив его в абсолютном одиночестве, один на один с этой сложной, выматывающей жизнью без неё, где на руках осталась лишь маленькая Бона. Жизнью, в которую бесцеремонно ворвался его бывший парень — тот самый человек, который полгода назад не смог спасти его жену на операционном столе, а сегодня имел наглость стоять в подъезде и просить вернуть всё назад.

***

Шумный, вечно бурлящий кафетерий на первом этаже Сеул Централ в разгар обеденного перерыва напоминал растревоженный улей. Хёнджин сидел у самого окна, бездумно обхватив длинными, изящными пальцами картонный стаканчик с уже давно остывшим американо, и стеклянным взглядом смотрел куда-то сквозь стекло, на залитый полуденным солнцем внутренний двор клиники. Прямо напротив него расположился Ли Минхо, облачённый в белоснежный медицинский халат поверх привычной тёмной рубашки; он активно жестикулировал, увлечённо рассказывая какую-то сложную, абсурдную историю про капризного пациента из отделения общей хирургии. Хёнджин кивал головой чисто на автопилоте, механически, словно заведённая кукла, пока его собственные мысли были бесконечно далеки от этой больничной суеты, блуждая в том злополучном весеннем вечере. Каждое воспоминание о покрасневших от слёз глазах Феликса, его дрожащем, сорванном голосе и оглушительном хлопке закрывшейся двери отзывалось в груди хирурга тупой, непреходящей физической болью. Минхо, будучи человеком поразительно проницательным, прервал свой монолог на полуслове, заметив, что его лучший друг окончательно и бесповоротно ушёл в глубокий внутренний анабиоз. Старший с глухим стуком опустил свою кружку на пластиковую поверхность стола, скрестил руки на груди и внимательно, с долей строгости вгляделся в осунувшееся, бледное лицо Хёнджина, под глазами которого залегли глубокие тёмные тени от многодневного недосыпа. — Хёнджин, эй, Земля вызывает доктора Хвана, — Минхо звучно щелкнул пальцами прямо перед самым носом друга, заставляя того вздрогнуть и наконец сфокусировать взгляд. — Ты меня вообще слышишь? Я тут распинаюсь про анамнез уже минут десять, а ты сидишь с таким видом, будто тебя самого собираются препарировать. Что у тебя стряслось? На тебе лица нет последние несколько дней. Выкладывай давай, от меня всё равно не скроешься. Хёнджин внутренне весь сжался, почувствовав, как вдоль позвоночника пробежала волна колючего, липкого напряжения, а сердце испуганно пропустило удар. Он судорожно соображал, как выкрутиться, ведь Минхо — лучший друг Феликса, самый близкий его человек, и он до сих пор абсолютно ничего не знал о том далёком, бурном сиднейском романе, который когда-то связал двух студентов-медиков. Сказать правду сейчас казалось сродни прыжку без парашюта на раскалённые камни, но и лгать в глаза человеку, который читал его как открытую книгу, Хван больше не имел моральных сил. Он сделал глубокий, рваный вдох, крепче сжав бумажный стаканчик, отчего тот жалобно хрустнул в его ладони. — Хён... Тут такое дело, в общем... — Хёнджин запнулся, уводя взгляд в сторону и чувствуя, как краснеют кончики его ушей. — На самом деле, мы с Феликсом... Мы не просто учились в одном университете, хён. Мы встречались. Долго, серьёзно встречались. Мы были парой. Лицо Минхо в одно мгновение изменилось, лишаясь привычной шутливой расслабленности; его брови взлетели вверх, а челюсть буквально поползла вниз от глубочайшего, искреннего шока. Он замер, во все глаза уставившись на Хёнджина, словно у того прямо сейчас на голове выросли рога, а весь шумный кафетерий вокруг них будто бы на секунду погрузился в абсолютную, звенящую тишину. — Что?! Ты сейчас... ты сейчас это серьёзно говоришь, Хёнджин? — Минхо подался вперёд всем телом, понизив голос до свистящего, яростного шёпота. — Вы с Ликсом встречались? И ни один из вас... ни разу за все эти годы мне об этом не обмолвились?! Вы вообще меня за кого принимали всё это время? — Хён, пожалуйста, не кипятись, выслушай меня до конца, — умоляюще протянул Хёнджин, примирительно подняв свободную руку. — Это всё закончилось... закончилось просто ужасно. Семь лет назад я совершил колоссальную, идиотскую ошибку. Это была слишком сложная тема для нас обоих. Наверное, Феликс тоже меньше всего на свете хотел возвращаться к тем воспоминаниям и волновать тебя. Минхо постепенно остывал, его взгляд становился всё более серьёзным и проницательным, в нём больше не было шока, только глубокая, взрослая осознанность ситуации. Он медленно откинулся на спинку стула, барабаня пальцами по столу, и внимательно всмотрелся в страдальческое лицо Хвана, на котором сейчас читалось искреннее, неподдельное раскаяние. — Хорошо, допустим, прошлое остаётся в прошлом, — сухо произнёс Минхо, сжав губы в тонкую линию. — Но сейчас-то что стряслось? Отчего ты ходишь чернее тучи и вздыхаешь так, будто у тебя терминальная стадия тоски? Хёнджин тяжело вздохнул, утыкаясь взглядом в свои колени, и принялся прерывисто, сбивчиво рассказывать другу о событиях того злополучного дня, чувствуя, как от стыда к горлу подступает удушливый ком. Минхо слушал этот поток откровений, и с каждым словом Хёнджина его лицо становилось всё более суровым, а в глазах разгорался недобрый, осуждающий огонь. Стоило Хвану замолчать, как Минхо резко, со свистом выдохнул сквозь зубы и с размаху влепил другу звонкий, увесистый подзатыльник по макушке, отчего Хёнджин даже слегка пригнулся к столу, потирая ушибленное место. — Чёрт, Хёнджин, ты что, совсем страх потерял или у тебя последние мозги в операционной отсохли? — в сердцах сказал Минхо, едва сдерживаясь, чтобы не стукнуть его ещё раз. — Признаваться ему в любви в день годовщины смерти Черён? Когда прошло всего полгода, как её не стало? Ты вообще думал своей головой, хирург хвалёный, каково ему было стоять там и слушать твои сопли про «второй шанс», пока он только-только с кладбища вернулся? Да он её любил всем сердцем, она его из такой ямы вытащила, о которой ты даже не догадываешься! А ты пришёл в его дом и давай права качать. — Хён, я знаю, знаю, я полный кретин! — Хёнджин виновато кивнул, потирая затылок и едва не плача от собственной глупости. — Я был на таких диких эмоциях, меня просто понесло, я не сообразил вовремя. Я виноват во всём, знаю, мне нет оправдания... — Вот именно, что нет, — отрезал Минхо, немного смягчаясь, видя искреннее сокрушение друга. — Запомни раз и навсегда: не смей лезть к нему со своими чувствами и соплями, пока он сам не будет к этому готов. Сейчас ты для него — триггер и угроза его спокойствию. Дай ему время, пусть он просто привыкнет к твоему присутствию в жизни, поймёт, что ты не собираешься снова ломать его мир. Иначе ты окончательно всё испортишь, и он тебя к Боне на пушечный выстрел больше не подпустит. — Да, хён, ты абсолютно прав, я это уже понял, — уныло согласился Хёнджин, сиротливо крутя пустой стаканчик. — Но как мне теперь хотя бы извиниться за тот вечер? Как сгладить эту ужасную вину, чтобы он не смотрел на меня как на врага народа при встрече в клинике? Минхо надолго задумался, подперев подбородок рукой и глядя в окно, где лениво плыли пушистые облака. Спустя минуту на его лице появилось задумчивое, более мягкое выражение, и он снова повернулся к Хвану, постукивая пальцами по колену. — Знаешь что... Есть у меня одна мысль, — медленно проговорил Минхо, хитро прищурившись. — Приближаются выходные. Я могу пригласить Феликса и Бону на ужин к себе домой, ну, под предлогом того, что мы давно не собирались. И как бы невзначай позову тебя. Соберемся все вместе, посидим чисто как друзья. Думаю, если приглашу лично я, Ликс не станет отказываться, ему сейчас тоже нужно вылезать из своей раковины. К тому же, Бона... эта маленькая разбойница за эти дни мне по звонку все уши прожужжала про «дядю Хёни». Она слишком сильно к тебе привязалась, Хёнджин, и поверь, она будет постоянно спрашивать про тебя у отца. Так что Феликсу так или иначе придётся с тобой контактировать. Хёнджин замер, обдумывая слова старшего, и внутри него впервые за несколько дней забрезжил слабый, но такой спасительный лучик надежды. — Это правда отличная идея. — тихо спросил Хван, и на его губах появилась робкая, благодарная улыбка. — Если мы будем в компании с тобой и Боной, ему будет намного комфортнее, и я смогу показать ему, что могу быть просто нормальным, безопасным другом. Спасибо тебе огромное, хён. Ты меня буквально из петли вытащил. — Ладно, ладно, не рассыпайся в любезностях, — хмыкнул Минхо, поднимаясь со стула и поправляя халат. — Отработаешь в субботу на дежурстве, если что. И помни: веди себя тише воды, ниже травы. Никаких взглядов, никаких намёков. Только дружеский формат, понял меня, Ромео недоделанный? Пошли работать, перерыв окончен.

***

Затяжной, серый апрельский дождь упрямо барабанил по лобовому стеклу автомобиля, превращая огни вечернего Сеула в размытые, дрожащие акварельные пятна. В салоне стоял полумрак, нарушаемый лишь тусклым сиянием приборной панели, которая отражалась в уставших глазах Феликса. Мужчина был облачён в простую белую футболку, поверх которой напехвост накинул массивную чёрную весеннюю куртку, защищающую от пронизывающей влаги, и классические чёрные джинсы, подчёркивающие его похудевшую за последние месяцы фигуру. На заднем сиденье, забавно болтая ножками в тёплых плотных колготках, устроилась Бона, превращая унылую поездку в бесконечный поток вопросов. Девочка выглядела очаровательно в своём новом наряде, который папа с особой нежностью выбирал для неё: на ней был белоснежный лонгслив с крупным чёрным сердцем посередине и аккуратной надписью «luck», а также пышная чёрная юбочка, делающая её похожей на маленькую принцессу. — Папочка, а дядя Хёни тоже будет сегодня у дяди Минхо в гостях? Мы едем к нему всем вместе, да? — звонкий, наполненный надеждой голосок Боны разрезал тишину салона, заставив Феликса внутренне вздрогнуть. Пальцы терапевта мёртвой хваткой сжали кожаный руль, а на костяшках проступили белые пятна от излишнего напряжения, пока в зеркале заднего вида отразился умоляющий, чистый взгляд дочери. — Нет, детка, дяди Хёнджина там не будет, — как можно спокойнее и мягче постарался ответить Феликс, хотя его собственный голос прозвучал на удивление глухо и натянуто. — Мы едем только к дяде Минхо, чтобы просто поужинать и немного поболтать. У дяди Хёни очень много важной работы в больнице, он занят. Бона мгновенно сникла, её пухлые губки обиженно надулись, а глазки-бусинки заметно погрустнели, ведь она уже действительно очень давно не видела долговязого хирурга, безумно скучала по его весёлым играм и постоянно, буквально каждый день спрашивала о нём у отца. Девочка поправила край своей чёрной юбочки, покрутила в руках свои маленькие чёрные туфельки, которые уже успела снять, и вдруг, шмыгнув носом, задала вопрос, который заставил сердце Феликса пропустить удар. — Пап... А почему он больше совсем-совсем не приходит к нам? — тихо, с какой-то недетской, звенящей тоской протянула Бона, глядя в залитое дождевой водой окно. — Дядя Хёни... он что, тоже улетел жить на небо, прямо как наша мама? Этот невинный, но такой безжалостный вопрос ударил Феликса наотмашь, прямо под дых, выбивая весь воздух из лёгких и заставляя его на секунду зажмуриться от невыносимой душевной боли. Внутри мужчины всё буквально перевернулось: перед глазами пронеслась вся глупость и жестокость его собственного поведения, основанного на застарелой гордости, эгоизме и непреходящем страхе снова оказаться преданным. Он вдруг с кристальной, пугающей ясностью осознал, что из-за своих личных, взрослых обид и призраков прошлого он осознанно лишает своего единственного ребёнка человека, к которому она так искренне и глубоко привязалась в этот тяжёлый период. Бона, не замечая состояния отца, продолжала тихо шептать, словно делилась самым сокровенным секретом — Он очень добрый, папа. И знаешь... когда он рядом с нами, ты всегда так красиво улыбаешься. Прямо как раньше, когда мамочка ещё гуляла с нами. Сердце Феликса окончательно сжалось в крошечный, болезненный комок, а к горлу подкатил тяжёлый, удушливый ком раскаяния, смывая остатки былой злости на Хвана. Он молча вёл машину сквозь пелену апрельского дождя, понимая, что детская интуиция оказалась намного мудрее всей его сложной, выстроенной годами психологической защиты. Спустя двадцать минут они наконец доехали до элитного жилого комплекса, где проживал Минхо, и поднялись на нужный этаж, спасаясь от затянувшейся уличной сырости. Входная дверь квартиры распахнулась, являя взору уютную, залитую тёплым светом прихожую, пахнущую домашней едой и пряным запечённым мясом. Феликс, бережно удерживая Бону на руках, переступил порог и тепло улыбнулся старшему другу, которого из-за сумасшедших больничных графиков и ночных дежурств не видел нормально уже целую неделю. — Привет, хён, еле добрались сквозь эти ужасные лужи и пробки, — негромко поздоровался Феликс, опуская дочь на мягкий коврик и помогая ей аккуратно снять её маленькие чёрные туфельки. — Рад тебя видеть, я уже и забыл, как выглядит твой дом. — Привет, Ликс, заходите скорее, смывайте с себя этот сплин, — Минхо добродушно усмехнулся, принимая из рук терапевта мокрую куртку и вешая её на вешалку. — Бона-я, какая ты сегодня нарядная, настоящая леди! Но не успел Феликс даже разуться до конца и ответить другу, как Бона, сделав всего пару шагов вглубь коридора, вдруг замерла на месте, и её личико мгновенно озарилось такой сумасшедшей, безграничной радостью, что она закричала на весь подъезд. — Дядя Хёни! Дядя Хёни, ты тоже тут! Ты не улетел на небо! — восторженно взвизгнула девочка, сорвавшись с места и весело топая колготками по паркету прямо навстречу высокой фигуре, показавшейся из гостиной. Из полумрака комнаты навстречу им действительно вышел Хван Хёнджин, облачённый в уютный домашний кардиган крупной вязки, который делал его обычно резкий, утончённый силуэт невероятно мягким и домашним. Мужчина, не раздумывая ни секунды, стремительно опустился на колени прямо на деревянный пол, широко распахнув свои длинные руки, и с искренним, хрипловатым от волнения смехом поймал летящий в него маленький кулёк. Бона со всей силы обняла его за шею своими крошечными ручками, утыкаясь носом в его плечо, а Хёнджин бережно, словно величайшую ценность, прижал её к своей груди, убаюкивая и слегка покачивая из стороны в сторону. — Привет, моя маленькая принцесса, конечно я здесь, — очень тихо, с нескрываемой нежностью в голосе проговорил Хёнджин, бережно отстраняя девочку, чтобы заглянуть в её сияющие глаза. — Ну какая же ты сегодня красавица, Бона-я! Тебе так невероятно идёт эта пышная юбка, ты просто настоящая королева этого вечера. Я тоже очень-очень по тебе скучал, малышка. Бона светилась от абсолютного, неподдельного счастья, крепко удерживая Хвана за пальцы и отказываясь отпускать его хотя бы на шаг, пока сам Хёнджин медленно, с явным опасением поднял свой взгляд выше. Феликс застыл посреди прихожей с полуобутой туфлей, чувствуя, как внутри него разливается волна глубочайшего, искреннего удивления, смешанного с лёгким шоком. Он перевёл вопросительный, слегка ошарашенный взгляд со счастливой дочери на Минхо, который стоял рядом с абсолютно невозмутимым, даже слегка виноватым видом, а затем посмотрел прямо на Хёнджина.«Он что... он тоже пришёл сюда? Зная что произошло между нами?» — пронеслось в голове Феликса, но, вопреки ожиданиям, прежней ярости не возникло — слова Боны в машине всё ещё стояли у него в голове, заставляя по-новому взглянуть на эту внезапную встречу. Феликс, сделав глубокий вдох, решил не пороть горячку и не устраивать безобразную сцену посреди чужого праздника жизни, тем более на глазах у сияющей Боны. Мужчина лишь мягко, но ощутимо качнул головой, прогоняя остатки ступора, и перевёл разговор в максимально приземлённое, бытовое русло, чтобы сбить повисший в воздухе градус драматизма. — Ладно вам, давайте лучше поскорее сядем за стол, пока всё окончательно не остыло, — негромко произнёс Ликс, разуваясь и слегка подталкивая дочь в сторону просторной, залитой тёплым светом столовой. — Я сегодня чертовски проголодался после этих бесконечных консилиумов, да и Бона, готов поспорить, тоже не откажется от горячего ужина. На улице такая сырость, что только домашняя еда и может спасти. Все дружно переместились в уютную комнату, где Минхо уже вовсю расставлял дымящиеся тарелки с запечённым мясом и ароматным гарниром. Поначалу ужин протекал под мерный стук столовых приборов, но вскоре Минхо, желая разрядить обстановку, ласково обратился к маленькой "племяннице", спрашивая, как продвигаются её дела в детском саду и не обижает ли её там кто-нибудь. Девочка, уплетая за обе щеки пюре, вдруг замерла, её круглые глазки возмущённо блеснули, и она, активно жестикулируя маленькой вилкой, принялась жаловаться на вчерашний инцидент о драке с мальчиком. Все смеялись, но они продолжили болтать о всяких пустяках, и Бона, совершенно позабыв про недавнюю обиду, практически всё время увлечённо щебетала с Хёнджином, делясь с ним своими грандиозными планами на лето. Когда с основным блюдом было покончено, Хван ловко достал из своей сумки набор ярких фломастеров и альбом, и они с малышкой устроились на краю стола, увлечённо вырисовывая каких-то фантастических зверей. Феликс, который за эти долгие, унылые недели смертельно соскучился по простым, душевным разговорам со старшим братом, старался полностью вовлечься в беседу с Минхо, но его взгляд то и дело против воли ускользал в сторону. Он засматривался на то, с какой поразительной, трепетной нежностью Хёнджин направляет маленькую ручку Боны, как он тихо смеётся над её шутками и как бережно поправляет сползающий лонгслив. Минхо, разумеется, прекрасно замечал эти долгие, тяжёлые и полные глубоких раздумий взгляды на младшего, но проявлял чудеса такта: он никак их не комментировал, лишь понимающе угукал и продолжал подливать чай. Пусть Ликс и дальше думает, что его друг пребывает в счастливом неведении относительно их бурного сиднейского прошлого и недавней ссоры — так всем сейчас было намного проще держать лицо. После того как чай с огромным шоколадным тортом был благополучно уничтожен, Бона умудрилась знатно измазать свои пухлые щёки и пальцы липким кремом, став похожей на забавного чумазого поварёнка. Минхо, заметив это безобразие, весело фыркнул, легко подхватил смеющуюся племянницу на руки и объявил, что они отправляются в экстренное путешествие в ванную комнату, чтобы смыть следы преступления. Феликс с тёплой, расслабленной улыбкой проводил их взглядом, чувствуя, как душная атмосфера квартиры начинает немного давить на него после сытного ужина, и решил выйти на просторный застеклённый балкон, чтобы сделать пару глотков свежего воздуха. На улице всё ещё шумел унылый апрельский дождь, оставляя на стекле длинные, извилистые дорожки, а прохлада, пробравшаяся сквозь приоткрытую створку, приятно охладила разгорячённое лицо терапевта. Не прошло и полуминуты, как за его спиной тихо скрипнула балконная дверь, и в замкнутое пространство зашёл Хёнджин; он двигался неестественно робко, словно боялся спугнуть хрупкое перемирие, а его плечи были виновато опущены. Между мужчинами мгновенно, словно по щелчку пальцев, соткалось плотное, удушливое напряжение, из-за которого воздух вокруг показался колючим и неестественно тяжёлым. Феликс не стал дожидаться, пока Хван начнёт выдавливать из себя дежурные фразы, и решил ударить в лоб, повернувшись к нему всем телом и скрестив руки на груди. — Хёнджин, давай без этих твоих мхатовских пауз, — ледяным, нарочито спокойным тоном произнёс Феликс, в упор глядя на хирурга. — Ты ведь нарочно пришёл сюда сегодня, верно? Я ни за что в жизни не поверю, что твоё появление у Минхо именно в этот вечер — чистая, нелепая случайность. Хван тяжело, со свистом выдохнул, утыкаясь взглядом в носки своих домашних тапочек, и его бледные пальцы судорожно сжали перила балкона. — Да, Феликс... Ты прав, я пришёл нарочно, — глухо, с трудом подбирая слова, признался Хёнджин, и его голос заметно задрожал от волнения. — Я... я просто безумно хотел поговорить с тобой. И самое главное — искренне извиниться перед тобой за тот кошмарный вечер в подъезде. Мне невыносимо жаль, что всё так вышло... Я правда, клянусь тебе, не хотел так грубо на тебя давить, не хотел причинять тебе новую боль. — Но ты надавил, Хёнджин, — безжалостно перебил его Феликс, и в его глазах на секунду вспыхнула прежняя горькая обида. — Надавил, и очень сильно. Ты устроил свои эгоистичные разборки в самый неподходящий, самый страшный для меня день, вообще не думая о моих чувствах. — Да, я знаю, знаю, я признаю это полностью, — Хван резко поднял голову, и в его тёмных глазах Феликс увидел такую бездонную, выжигающую изнутри вину, что его собственная злость невольно дала трещину. — Я виноват кругом, Феликс. Мне ни в коем случае не стоило так спешить, так глупо и бесцеремонно лезть к тебе со своими откровениями. Мне правда очень, очень жаль. Я проклинаю себя за ту минуту слабости. Феликс глубоко вздохнул, переводя взгляд на залитое дождевыми каплями стекло, за которым мерцали далёкие, холодные огни ночного Сеула, и внутри него завязался тугой узел из противоречивых мыслей. — Знаешь, Хёнджин... Если бы всё зависело только от меня, я бы с огромным удовольствием вычеркнул тебя из своей жизни раз и навсегда, — медленно, с расстановкой заговорил Феликс, поворачиваясь к нему профилем. — Я хотел бы тотально игнорировать твоё существование, проходить мимо в больнице и делать вид, что мы никогда не были знакомы. Но... смотря на то, как моя дочь с каждым днём становится всё ближе к тебе, как она расцветает и тянется к твоему теплу... я понял, что просто не имею никакого морального права лишать своего ребёнка этой чистой, детской радости. Она и так полностью раздавлена и осиротела после смерти Черён, её маленький мир разрушен. И я меньше всего на свете хочу, чтобы она думала, будто ещё один близкий ей человек ушёл и бросил её. И только поэтому... слышишь, Хёнджин? Только ради счастья Боны я согласен заключить перемирие и остаться с тобой просто... знакомыми. Обычными, вежливыми коллегами по работе, которые могут изредка пересекаться ради ребёнка. Хёнджин судорожно сглотнул, чувствуя, как эти сухие, хлёсткие слова «просто знакомые» вонзаются в его сердце острыми ледяными иглами. Ему было невыносимо больно слышать это от человека, которого он до сих пор любил каждой клеточкой своего существа. Но Хван прекрасно понимал, что прямо сейчас это — единственный, крошечный и щедрый шанс сохранить хотя бы призрачную ниточку связи с этой семьёй и постепенно, годами заново заслуживать то доверие, которое он так безжалостно растоптал. — Я всё понял, Ликс... Спасибо тебе хотя бы за этот шанс, — тихо, с придыханием ответил Хёнджин, с трудом сдерживая подступающие к глазам слёзы. — Я даю тебе слово чести, что никогда, ни при каких обстоятельствах не разобью сердце Боны. Я буду для неё самым лучшим, самым надёжным и заботливым дядей на свете, сделаю всё, чтобы она улыбалась. Ты можешь быть во мне уверен, я не подведу её. В этот самый драматичный момент балконная дверь с весёлым стуком распахнулась, и внутрь буквально влетела Бона — абсолютно чистая, с розоватыми после тёплой воды щёчками, от неё приятно пахло детским земляничным мылом. — Папочка, дядя Хёни! Смотрите, я теперь совсем-совсем чистая и вкусно пахну! — радостно и звонко сообщила девочка, бесцеремонно протискиваясь между мужчинами и хватая Хёнджина за край его уютного кардигана. — Я полностью готова дальше играть в супергероев и рисовать наших волшебных кроликов! Пойдёмте скорее в комнату, а то дядя Минхо там один скучает! Феликс и Хёнджин одновременно посмотрели вниз на это маленькое, сияющее солнце, и напряжение, царившее на балконе, окончательно рассеялось, уступая место хрупкому, но такому необходимому им обоим миру.