Что если я полюблю тебя снова?

Больничные будни текли своим чередом, но сегодняшний день казался вырезанным из какой-то старой мрачной киноленты. За огромными панорамными окнами кафетерия на первом этаже клиники разверзлась настоящая осенняя драма: небо затянуло тяжёлыми, свинцовыми тучами, то и дело содрогавшимися от глухих, рокочущих раскатов грома, а косые струи проливного дождя нещадно хлестали по стеклу, превращая городской пейзаж в сплошное серое марево. Внутри самого кафетерия, вопреки непогоде, пахло уютом — свежемолотыми кофейными зёрнами, корицей и едва уловимым теплом кондиционеров. За дальним угловым столиком, скрытым от любопытных глаз коллег раскидистыми листьями декоративной пальмы, сидели Феликс и Хёнджин, наслаждаясь редкими минутами совместного перерыва. Хван, сменивший медицинский халат на повседневную одежду, выглядел непривычно расслабленно в простой белой футболке с лаконичным логотипом его любимой группы "Wave to Earth" и свободных чёрных джинсах, которые выгодно подчёркивали его высокую, статную фигуру. Он только что принёс от стойки две большие керамические кружки с дымящимся, обжигающе горячим американо, понимая, что в такую промозглую сырость это лучшее лекарство от усталости. Хёнджин лениво обхватил пальцами свою чашку, грея ладони, и перевёл заворожённый взгляд на сидящего напротив Феликса. В этой стерильной, серой атмосфере больницы блондин казался настоящим ярким пятном, сотканным из чистого солнечного света: на нём была свободная голубая рубашка из тонкого хлопка, мягкие складки которой подчёркивали изящные плечи, и безупречно белые джинсы. Этот свежий, почти невесомый образ выглядел настолько гармонично, что Хван не удержался от восхищённого вздоха, чувствуя, как внутри разливается тёплая волна нежности. — Ликс-а, ты сегодня выглядишь просто невероятно, — с мягкой, вкрадчивой улыбкой произнёс Хёнджин, подпирая подбородок ладонью и не сводя с него потемневших глаз. — Серьёзно, за окном такой мрак, все ходят хмурые, а на тебя смотришь — и будто весна вернулась. — Ой, да ладно тебе преувеличивать, Хван, — Феликс смущённо улыбнулся, опуская взгляд на пушистую кофейную пенку, пока на его щеках, усыпанных золотистыми веснушками, стремительно проступал очаровательный пунцовый румянец. — На самом деле этот образ сегодня полностью выбрала Бона. Она утром зашла ко мне в спальню, покритиковала мой привычный тёмный свитер, вытащила эту рубашку и заявила, что её папа должен быть самым красивым доктором. Объявила себя моей личной стилисткой, представляешь? Пришлось подчиниться её авторитету. — Ну, у нашей маленькой принцессы безупречный вкус, тут не поспоришь, — Хёнджин тихо, бархатно рассмеялся, подаваясь чуть ближе к столу и понижая голос до интимного, вибрирующего шёпота. — Хотя, если честно, ты и без всякой одежды чертовски красив, Ликс. Тебе к лицу абсолютно всё, даже этот больничный свет. От такой обезоруживающей, откровенной прямоты Феликс покраснел ещё сильнее, до самых кончиков ушей. Но не успел он высказать Хёнджину всё, что думает о его неуместном флирте на рабочем месте, как к их столику уверенной, бесшумной походкой приблизился Ли Минхо. Хирург, а по совместительству их самый близкий и давний друг, держал в руке собственную чашку с крепким эспрессо; на его лице блуждала фирменная, слегка ехидная, но невероятно тёплая усмешка. Он бесцеремонно отодвинул свободный стул и опустился на него, закидывая ногу на ногу и с интересом переводя взгляд с одного смущённого лица на другое. — Так-так-так, и что это у нас тут за бурное проявление нежностей прямо в общественном месте? — весело хмыкнул Минхо, делая неторопливый глоток кофе и прищуривая свои лисьи глаза. — Вы бы хоть для приличия по сторонам смотрели, голубки. Феликс, у тебя лицо сейчас по цвету догоняет пожарную машину, а Хёнджин смотрит на тебя так, будто собирается съесть прямо вместе с этой голубой рубашкой. — Хён! Перестань, ради бога, — Феликс судорожно схватился за свою чашку, лихорадочно пытаясь выровнять дыхание и принять максимально невозмутимый рабочий вид. — Мы просто... мы просто сидели, пили кофе и обсуждали утренний обход пациентов в терапевтическом отделении. Ничего такого, обычный рабочий перерыв между сменами. — Да, хён, Феликс абсолютно прав, мы просто разговаривали о больничных делах и о том, какая капризная сегодня погода, — поспешно забормотал Хёнджин, пытаясь включить свои актёрские навыки, которые, впрочем, сейчас трещали по всем швам под проницательным взглядом старшего товарища. Минхо лишь громко, искренне рассмеялся от этих топорных, шитых белыми нитками оправданий, качая головой от такой наивности. Он поставил свою чашку на стол, подался вперёд и посмотрел на них двоих с такой глубокой, понимающей мягкостью, что парни невольно застыли, понимая, что их игра в прятки окончательно проиграна. — Да ладно вам, хорош ломать комедию и придумывать сказки на ходу, — тепло произнёс Минхо, заставляя Хвана и Феликса замереть с открытыми ртами. — Кому вы пытаетесь пустить пыль в глаза? Я же прекрасно знаю, что вы двое встречаетесь. Можете расслабиться, шпионы из вас, честно говоря, никудышные. В воздухе на секунду повисла звенящая, оглушительная тишина. Феликс и Хёнджин буквально оцепенели, обмениваясь паническими взглядами, но уже через мгновение это напряжение сменилось колоссальным, умопомрачительным чувством облегчения. Камень, который все эти дни давил на их плечи из-за необходимости скрывать свои возобновившиеся отношения от близкого круга, наконец-то с грохотом свалился с души, освобождая место для чистого воздуха. Больше не нужно было фильтровать каждое слово, прятать взгляды и делать вид, что между ними ничего нет. — Твою мать... Хён, откуда ты вообще узнал? — выдохнул Хёнджин, запуская пальцы в свои тёмные волосы и растерянно улыбаясь. — Мы же вроде вели себя тише воды, ниже травы, на людях вообще дистанцию держали. — Да даже если бы вы по разным углам больницы разошлись, всё равно всё было бы видно невооружённым глазом, — добродушно фыркнул Минхо, качнув головой. — Ребята, у вас двоих сейчас, когда вы просто сидите рядом, глаза сверкают ярче самых дорогих алмазов. От вас за версту веет этим глупым, сопливым счастьем, которое ни одной маской не прикроешь. Я слишком хорошо знаю вас обоих, чтобы не заметить, как изменился воздух между вами. Рад за вас, честно. Давно пора было завязывать с этим прошлым и начинать жить нормально. Они провели ещё около десяти минут в приятной, расслабленной беседе, шутя и допивая свой уже слегка остывший кофе. Однако Феликс в какой-то момент заметно притих; его взгляд устремился в окно, где капли дождя оставляли длинные дорожки на стекле, а на лбу прорезалась глубокая, тревожная складка. Мужчина крепко сжал пальцами край стола, собираясь с духом, а затем повернулся к Минхо — не просто как к коллеге, а как к самому старшему, мудрому другу, чьё мнение всегда имело для них огромный вес. — Хён... раз уж ты всё знаешь, я хочу спросить у тебя совета, — тихо, со всей серьёзностью в голосе заговорил Феликс, привлекая внимание обоих мужчин. — Скажи... как нам правильно рассказать Боне о наших отношениях? Она ведь очень смышлёная девочка, уже начинает что-то подозревать после соревнований. Я безумно боюсь совершить ошибку и травмировать её. Как преподнести ей это так, чтобы она всё поняла и приняла правильно? Ли Минхо на мгновение притих, и его обычно насмешливое, непроницаемое лицо сделалось непривычно серьёзным. Он задумчиво завертел в пальцах пустую кофейную чашку, глядя, как на её донышке густеет тёмный осадок, словно пытался высмотреть в нём правильные, точные слова для этой хрупкой ситуации. За панорамными окнами больничного кафетерия всё так же упрямо шёл плотный, серый осенний дождь, а раскаты грома, хоть и стали глуше, всё ещё лениво перекатывались по свинцовому сеульскому небу, подчёркивая интимность и тяжесть повисшего над столиком разговора. Минхо тяжело вздохнул, поднял глаза на замершего в ожидании ответа Феликса, чьи пальцы судорожно побелели от сильного напряжения на ручке кружки, и заговорил медленно. — Знаешь, Ликс, задача эта, конечно, из разряда со звёздочкой, и лёгкого пути тут точно никто не обещал, — негромко, с непривычной мягкостью в голосе произнёс Минхо, опёршись локтями о пластиковую поверхность стола. — Наша малышка Бона — ребёнок чистый, воспитанный на классических сказках и традиционных книжках, где принцессы всегда уходят в закат под руку с принцами. С самого раннего детства, сколько она себя помнит, в её маленьком мире перед глазами была только одна модель полноценных семейных отношений: мужчина и женщина, папа и мама . Вполне естественно, что её детское восприятие может поначалу споткнуться о мысль, как это два взрослых мужчины могут быть вместе не просто как верные друзья, а как любящая пара. Но, если честно, я более чем уверен, что Бона всё поймёт и примет вас без лишних капризов, ведь она обожает твоего Хёнджина, кажется, даже больше, чем своего ворчливого дядю Минхо, который вечно тискает её за щёки. Хёнджин, до этого сидевший тише воды, ниже травы от сковавшего его волнения, от этих слов старшего хирурга не выдержал и тихо, хрипло усмехнулся. Он слегка подался вперёд, расправляя свои широкие плечи под белой футболкой, и лукаво прищурил свои тёмные, сияющие алмазным блеском глаза, пытаясь разрядить внезапно сгустившуюся вокруг них атмосферу отцовской тревоги. — Да ладно тебе, хён, неужели доктор Ли Минхо, сейчас выдал свою самую сокровенную тайну? — с доброй издёвкой протянул Хёнджин, подмигивая Феликсу. — Ты что, неужели действительно ревнуешь Бону ко мне? Ревнуешь семилетнего ребёнка к её любимому «дяде Хёни» из-за того, что она бежит встречать меня у порога с чуть большим восторгом? Это прямо исторический момент, надо записать. Минхо моментально состроил свою фирменную грозную мину, оскорблённо фыркнул и демонстративно погрозил Хван Хёнджину указательным пальцем, заставляя Феликса тихонько прыснуть в кулак от этой привычной дружеской перепалки. — А ну тихо мне тут, расселся, романтик недоделанный, — напускным строгим тоном осадил его Минхо, хотя в уголках его глаз всё же промелькнули тёплые, смешливые морщинки. — Издеваться над старшими будешь в своей операционной, Хван, а здесь я дело говорю. Слушайте меня оба внимательно и не изобретайте велосипед там, где всё уже придумано до вас. Будьте проще, не нужно устраивать из этого официальный семейный совет с серьёзными лицами, будто вы ей диагноз оглашаете. Выберите тихий, ленивый выходной день, когда ни у кого из вас нет дежурств, запритесь дома, накупите вкусностей и сядьте смотреть какой-нибудь её любимый, длинный мультик все вместе, на одном диване. А после, когда обстановка станет максимально расслабленной и тёплой, аккуратно, без сложных терминов расскажите ей обо всём. Если она чего-то не поймёт или запутается в своих детских мыслях — не паникуйте, просто спокойно, наберитесь терпения и объясните всё простыми словами. Дети ведь видят мир не умом, а сердцем, и Бона сама, без всяких подсказок, увидит ту настоящую, чистую любовь, которая горит между вами. Она у тебя, Ликс, невероятно умная и чуткая девочка, вся в отца, так что доверьтесь её сердцу. Феликс внимательно выслушал этот длинный, наполненный житейской мудростью монолог, чувствуя, как удушливый страх перед неизбежным разговором постепенно отступает, сменяясь прочным, тёплым спокойствием. Он медленно, согласно кивнул головой, и его голубая свободная рубашка мягко заколыхалась от глубокого, облегчённого вздоха, а пальцы наконец отпустили многострадальную кружку кофе. — Да, хён... ты совершенно прав, Бона у меня действительно очень смышлёная и проницательная, — тихим, но уверенным голосом произнёс Феликс, и на его бледном лице расцвела искренняя, благодарная улыбка, озарившая веснушчатые щёки. — Спасибо тебе огромное за поддержку, у меня прямо гора с плеч свалилась после твоих слов. — Присоединяюсь к благодарностям, хён, — искренне отозвался Хёнджин, накрывая ладонью пальцы Феликса прямо на столе, больше не боясь осуждающего взгляда друга. — Ты действительно помог нам упорядочить этот хаос в голове. С нас причитается, ты же знаешь. Ли Минхо довольно зажмурился, словно сытый кот, который только что провернул самую удачную сделку в своей жизни, и его лицо снова приобрело привычное, лукавое выражение. Он неторопливо поднялся со своего стула, забирая пустую чашку из-под эспрессо, но перед тем как уйти обратно в сторону хирургического крыла, задержался на секунду, окинув парней многозначительным взглядом. — Ну раз с вас причитается, то за эту мою бесценную психологическую консультацию высшего уровня вы оба официально обязаны накормить меня шикарным ужином, — с победной усмешкой заявил Минхо, заставляя Хвана и Ликса весело переглянуться. — И даже не думайте отнекиваться, я выберу самый дорогой ресторан с морепродуктами в центре города, так что готовьте свои кошельки, доктора. Ладно, засиделся я с вами, пора возвращаться к моим любимым скальпелям. Жду звонка с датой ужина! — Договорились, хён, мы согласны на любые твои кулинарные капризы! — рассмеялся Феликс ему вслед, чувствуя, что этот серый, дождливый больничный день вопреки всему принёс им долгожданную свободу и уверенность в завтрашнем дне.

***

Рабочие будни пролетели совершенно незаметно, словно искра, растаявшая в густом осеннем тумане, и долгожданные выходные ворвались в жизнь маленькой семьи долгожданным глотком свободы. Накануне Хёнджин, следуя проверенному совету мудрого Минхо-хёна, пришёл к ним домой в субботний вечер, вооружившись огромным бумажным пакетом, до краёв наполненным всякими кулинарными радостями: там были и хрустящие кукурузные начос со сладким пикантным соусом, и воздушный попкорн, и натуральный ягодный мармелад, который так сильно любила девочка. Чтобы обстановка с первых же секунд стала по-домашнему расслабленной, уютной и лишённой малейшего официоза, Хван прямо с порога переоделся в свою любимую, простую чёрную пижаму из мягкого шёлка, которая, несмотря на свой свободный крой, всё равно подчеркивала его высокий рост и статную, благородную фигуру. Феликс и Бона тоже не остались в стороне, облачившись в свои самые удобные домашние костюмы, после чего вся компания устроилась в гостиной, где царил приятный, обволакивающий полумрак, нарушаемый лишь мягким сиянием экрана. Они устроили грандиозный киновечер, выбрав для просмотра знаменитый анимационный шедевр «Тайна Коко» — историю, наполненную глубоким смыслом, семейными узами и музыкой. За время просмотра они успели и вдоволь насмеяться над комичными приключениями героев, и искренне порадоваться счастливому, триумфальному финалу, восстановившему справедливость. Правда, для маленькой Боны этот просмотр стал настоящим эмоциональным испытанием: её чуткое, невероятно эмпатичное и ранимое детское сердце так близко к сердцу принимало каждую драму на экране, что девочка горько плакала целых три раза за весь сюжет, особенно в самые трогательные моменты воссоединения семьи. Взрослым мужчинам приходилось по очереди обнимать её, вытирать крошечные слёзы с нежных щёк и мягко успокаивать, уверяя, что в конце концов добро обязательно победит зло, а память о близких вечна. Когда финальные титры медленно поползли вверх под звуки угасающей гитарной струны, а в комнате воцарилась тёплая, звенящая тишина, Феликс и Хёнджин беззвучно переглянулись, понимая, что момент истины наконец-то настал и отступать больше некуда. Воздух в гостиной мгновенно стал немного гуще, сердце Ликса застучало в груди испуганной птицей, но он сделал глубокий, рваный вдох, собирая всю свою отцовскую смелость в кулак, и решил аккуратно начать этот сложный, судьбоносный разговор. Блондин мягко подтянул Бону к себе ближе на диване, заглядывая в её всё ещё немного влажные после мультика глаза, и заговорил тихим, дрожащим от переполнявших его чувств голосом, стремясь открыть дочери свою душу без капли фальши. — Бона-я, солнышко моё, папа хочет сказать тебе кое-что очень-очень важное, — Феликс бережно взял её маленькие ладошки в свои, чувствуя, как Хёнджин сбоку напряжённо замер, ловя каждое слово. — Ты ведь видела, как в мультике важна любовь, как она объединяет людей. Так вот... папа хочет признаться тебе, что я очень сильно люблю дядю Хёнджина. Не просто как хорошего друга, а как самого близкого и дорогого человека. Девочка на секунду замерла, её круглые пуговки-глаза удивленно распахнулись, а на маленьком личике отразился сложный мыслительный процесс, сквозь который тут же проступила затаённая детская боль. Бона шмыгнула носом, крепче сжала пальцы отца и, опустив голову, тихо, со всей присущей детям ранимостью, спросила о самом главном, что лежало камнем на её сердце с самого дня трагедии. — Папочка... но если ты теперь любишь дядю Хёни, то как же... а как же мама? — Бона подняла на него свой полный слёз и искреннего непонимания взгляд. — Ты что, больше не любишь мамочку? Ты забыл её? — Ну что ты, милая, господи, конечно же нет, никогда в жизни, — Феликс ласково прижал дочь к своей груди, утыкаясь носом в её макушку и чувствуя, как у самого к горлу подкатывает горький ком. — Я всегда-всегда буду любить нашу маму, она навсегда останется самой лучшей женщиной на свете и нашим ангелом. Но знаешь... перед тем, как покинуть нас, мамочка очень хотела, чтобы папа не оставался один, чтобы я не плакал в темноте и снова стал счастливым. И она... она будто дала мне своё невидимое разрешение сверху. Потому что именно дядя Хёнджин всё это время спасал нас, заботился о нас и делает папу таким же счастливым, улыбающимся и живым, каким меня когда-то делала наша мама. Бона послушно, задумчиво кивнула, переваривая эту сложную, но такую искреннюю истину, однако в её маленькой голове тут же возник следующий, вполне логичный и закономерный барьер, ведь детские книжки никогда не рассказывали ей о подобных вещах. Она перевела свой пытливый, изучающий взгляд на Хёнджина, который сидел рядом ни жив ни мертв, и озадаченно надула свои румяные щёчки. — Пап, я поняла про маму... Но как это вообще возможно? Разве мужчины могут вот так сильно любить друг друга, как мальчик и девочка? — искренне, со всей детской непосредственностью поинтересовалась Бона, заставив Феликса внутренне сжаться от неловкости. — А если вы вместе, то... а у вас тогда будет ребёночек? Ну, маленький братик или сестричка для меня? Феликс от такого неожиданного, обезоруживающего вопроса в упор буквально застыл на месте с полуоткрытым ртом, чувствуя, как его бледные щёки стремительно заливает густой, пунцовый румянец смущения. Он судорожно переглянулся с Хёнджином, совершенно не зная, как правильно, а главное — анатомически и логически корректно объяснить семилетнему ребёнку такие тонкости человеческой природы, не вогнав самого себя в краску окончательно. — Ну... Бона-я, видишь ли... Нет, ребёночка у нас с дядей Хёнджином точно не будет, это совершенно исключено, — неловко забормотал Феликс, растерянно улыбаясь и потирая шею ладонью. — Такие чудеса, когда рождаются маленькие детки, могут происходить только у мамы и папы, так устроен наш мир. У нас с ним всё будет совсем по-другому, но это ничуть не делает нас хуже. Хёнджин, заметив отчаянное положение своего любимого блондина, мягко взял инициативу в свои руки: он плавно опустился с дивана прямо на ковёр перед девочкой, чтобы их глаза находились на одном уровне, и заговорил своим самым бархатным, вкрадчивым и успокаивающим голосом, способным растопить любой лёд. — Бона-я, послушай меня внимательно, маленькая принцесса, — Хёнджин ласково коснулся её плеча, и его тёмные глаза засияли абсолютным, неподдельным теплом. — В нашем большом мире самое главное — это не то, кто перед тобой, мужчина или женщина. Самое главное — это те чувства, которые люди носят внутри своего сердца. Если человек по-настоящему любит кого-то, оберегает его, хочет всегда быть рядом и защищать от любых жизненных бурь — это и есть настоящая любовь. А я... я хочу, чтобы ты знала: я безумно, очень сильно люблю твоего папу и хочу всю жизнь заботиться о нём. И о тебе тоже, если ты мне позволишь. Бона замерла, вглядываясь в лицо хирурга с той поразительной, не по-детски мудрой проницательностью, о которой им в кафетерии говорил Минхо-хён. Она увидела в его глазах ту самую бездонную преданность, честность и обожание, направленное на её отца, и её маленькое, чуткое сердце окончательно оттаяло, отбрасывая все сомнения. Девочка ещё раз согласно, уверенно кивнула головой и на её лице расцвела самая добрая, лучезарная улыбка. — Ну, раз дядя Хёни и вправду так сильно любит моего папочку и делает его весёлым... то я совсем-совсем не против, чтобы мы стали одной семьёй, — звонко, с абсолютной решимостью заявила Бона, заставляя мужчин синхронно выдохнуть скопившийся в лёгких воздух. — Я ведь тоже очень сильно люблю тебя, дядя Хёни. Ты самый лучший и добрый. — О боже, Бона-я... Я тоже безумно сильно люблю тебя, моя хорошая, — выдохнул Хёнджин, чувствуя, как от этого простого детского признания у него из глаз готовы брызнуть слёзы облегчения и абсолютного счастья. Мужчина резко подался вперёд и крепко, до хруста заключил девочку в свои широкие, надёжные объятия, а Бона с весёлым писком уткнулась ему в плечо, крепко обхватывая его шею своими маленькими ручками. Феликс, глядя на эту потрясающую, наполненную чистым светом картину, лишь счастливо, невероятно нежно улыбнулся, чувствуя, как из его собственной души навсегда улетучились последние капли многолетнего страха. Какая же Бона у него всё-таки невероятная умничка, какая чуткая и понимающая девочка выросла, настоящая гордость своих родителей. Блондин не выдержал, сполз с дивана вслед за ними и со всей силы обнял их двоих вместе, смыкая кольцо их новых, несокрушимых семейных уз. Бона, оказавшись зажатой посреди двух любящих взрослых мужчин, звонко, заливисто рассмеялась на всю гостиную, забавно перебирая ножками. — Ой, папа, дядя Хёни, пустите, вы меня сейчас раздавите! Мы же с вами сейчас как один большой, круглый колобок из сказки получились! — сквозь весёлый смех закричала девочка, заставляя Хёнджина и Феликса рассмеяться вместе с ней, празднуя начало их новой, чистой и абсолютно счастливой совместной жизни без призраков прошлого.

***

Жизнь после этого переломного, наполненного слезами и смехом вечера будто бы разом сбросила с себя тусклую, серую вуаль и раскрасилась в совершенно новые, ослепительно яркие и сочные цвета, о существовании которых Феликс за долгие годы одиночества успел напрочь позабыть. Впервые за долгое время молодой терапевт почувствовал себя по-настоящему, абсолютно свободным в проявлении своих чувств: удушливая, давящая на грудь плита подсознательной вины перед Черён наконец-то безвозвратно растворилась, уступив место чистому, ровному внутреннему покою. Прошлое больше не преследовало его призраками былых сожалений, не кололо сердце тупой болью по ночам, ведь он точно знал, что его покойная супруга искренне желала ему именно такого исцеления. Решение о кардинальных переменах не заставило себя долго ждать, став логичным и естественным шагом на пути к их общему будущему: Феликс без тени сомнения выставил на продажу свою старую квартиру, хранившую слишком много тяжёлых воспоминаний, Хёнджин поступил точно так же со своим холостяцким жильём, и объединенными усилиями они приобрели просторные, залитые солнцем новые апартаменты в современном жилом комплексе, расположенном буквально в паре кварталов от начальной школы Боны. Это новое гнёздышко с панорамными окнами, пахнущее свежей древесиной и дорогой краской, мужчины обустраивали вместе, скрупулёзно подбирая каждую деталь интерьера, от мягких горчичных диванов до бесконечных полок для книг и детских рисунков, превращая пространство в оплот абсолютного уюта и безопасности. Их повседневная рутина теперь превратилась в слаженный, красивый ритуал, где каждый новый день, несмотря на внешнее сходство с предыдущим, казался Феликсу настоящим, маленьким и неповторимым чудом. Каждое утро в этой квартире начиналось не с пронзительного, ненавистного звонка будильника, а с мягких солнечных лучей, пробивающихся сквозь лёгкие тюлевые занавески, и с тихого, сонного сопения Хёнджина, который неизменно обнимал Феликса со спины, утыкаясь носом в его веснушчатую шею. Они вставали вместе, босиком шлёпали на просторную кухню, где воздух тут же наполнялся бодрящим, горьковатым ароматом свежесваренного кофе и шумом кипящего чайника, пока Бона ещё сладко спала в своей комнате. Процесс сборов на работу и в школу превратился в весёлую, семейную суету, где мужчины, стоя перед огромным зеркалом в гардеробной, шутливо спорили и помогали друг другу выбрать идеальный образ на день, завязывая галстуки или подбирая цвет рубашек к джинсам. Затем, весело переговариваясь, они всей дружной компанией спускались на подземную парковку, отвозили сияющую от гордости Бону прямо к школьным воротам, а после вдвоём ехали на смену в больницу, где их профессиональные будни теперь согревались короткими, тайными встречами в коридорах и тёплыми взглядами во время обходов. Вечером же, уставшие, но бесконечно довольные, они забирали дочку, возвращались домой и растворялись в уютных сумерках гостиной, понимая, что каждый прожитый миг имеет колоссальную ценность, потому что в нём теперь всегда были три главные составляющие: Хёнджин, Бона и их безграничная, прошедшая сквозь шторма любовь. — Ликс-а, ну посмотри на меня, этот галстук вообще подходит к моей новой графитовой рубашке или я выгляжу так, будто собрался на заседание министерства здравоохранения? — Хёнджин недовольно крутился перед зеркалом, забавно надувая свои пухлые губы и безуспешно пытаясь совладать с упрямым шёлковым узлом. — Мне кажется, интерны в ординатуре начнут шептаться, что профессор Хван окончательно растерял свое хвалёное чувство стиля. — Перестань паниковать, Хван, ты выглядишь просто невыносимо, пугающе красиво, как и всегда, — Феликс тихо, бархатно рассмеялся, подходя к нему со спины и уверенными, мягкими движениями перехватывая концы ткани, чтобы завязать безупречный узел. — К этой рубашке лучше подойдёт тёмно-синий вариант, который я приготовил. Бона, иди сюда скорее, оцени нашего главного хирурга, а то он сейчас с ума сойдёт от неуверенности! — Дядя Хёни сегодня похож на принца из того мультика, только без коня! — звонко выкрикнула Бона, забегая в гардеробную с огромным рюкзаком на плечах и весело звеня своей серебряной медалью, которую она до сих пор иногда надевала ради забавы. — Папа, скажи ему, чтобы он перестал крутиться, а то мы опоздаем на первый урок, а у меня сегодня математика! Маленькая Бона, окружённая двойной порцией отцовской заботы и любви, расцветала прямо на глазах, демонстрируя поразительные, выдающиеся успехи в своей школьной жизни, вызывая нескончаемый повод для гордости у своих родителей. Учителя не переставали захваливать девочку на родительских собраниях, отмечая её невероятную активность, живое воображение в искусстве, где её новые рисунки стабильно украшали главный коридор школы, и отличные результаты на спортивных секциях. Но, несмотря на общую успеваемость, порой её перфекционистское детское сердце не выдерживало сурового натиска точных наук: когда в школьной тетради из-за глупой, невнимательной ошибки по математике вместо привычной отличной оценки красовалась обидная, бьющая по самолюбию четвёрка, Бона горько плакала, запираясь в комнате и утыкаясь носом в своего старого плюшевого зайца. К счастью для неё, в такие моменты в дело вступала тяжёлая артиллерия, ведь рядом с ней круглосуточно находились два настоящих академических гения, которые в свои школьные годы щелкали сложные олимпиады как орехи. Хёнджин и Феликс, полностью откладывая все свои взрослые больничные заботы и усталость после тяжёлых дежурств, без капли лени или раздражения часами сидели с дочерью за её маленьким письменным столом, терпеливо, на простых примерах с яблоками и мармеладками объясняя ей заумные геометрические правила и алгоритмы сложения. — Бона-я, ну посмотри на меня, солнышко, не нужно так сильно лить слёзы из-за этой несчастной контрольной, — Феликс бережно присел на край её кровати, вытирая пальцами влажные дорожки с покрасневших щёк дочери и мягко прижимая её к своему плечу. — Оценки в тетрадке — это всего лишь бумажки, они никак не делают тебя хуже или глупее. Математика — дама капризная, но если подружиться с её правилами, она окажется очень даже интересной. — Да, принцесса, твой папа совершенно прав, у каждого великого учёного бывали свои провалы, — Хёнджин с доброй, ободряющей улыбкой подтащил свой стул ближе, раскладывая перед девочкой чистый черновик и доставая цветные карандаши. — Давай сделаем так: мы сейчас вместе, шаг за шагом, разберём эту вредную задачу. Мы с папой в твоём возрасте столько этих формул перерешали, что можем их с закрытыми глазами написать. — Дядя Хёни, а ты правда-правда никогда не получал плохие оценки в школе? — Бона шмыгнула носом, с доверием глядя на хирурга своими огромными глазами и постепенно успокаиваясь под влиянием его ровного, уверенного голоса. — Папа говорил, что ты всегда был самым умным на курсе. — Ну, бывало всякое, конечно, но ради того, чтобы утереть нос твоему папе на экзаменах, мне приходилось учиться на одни пятёрки, — Хван весело подмигнул Феликсу, заставляя блондина шутливо возмутиться и легонько толкнуть его в плечо. — Так что давай, бери в руки карандаш, и мы покажем твоей учительнице, на что способна дочь двух лучших докторов Сеула. Что примечательно, Бона так и не привыкла звать Хёнджина словом «папа», упрямо продолжая обращаться к нему исключительно как к «дяде Хёни» или просто «Хёни», но этот факт абсолютно никого в их доме не смущал, не вызывал неловкости и не ранил ничьих чувств. Напротив, в этих простых, привычных звуках её детского голоса крылось нечто гораздо более глубокое, интимное и прочное, чем формальный статус; для них это обращение звучало даже как-то ближе, теплее и роднее, символизируя их уникальную, выстроенную на абсолютном доверии и искренности связь. Хёнджин гордился этим обращением, зная, что за ним стоит не стереотипная обязанность, а чистый, осознанный выбор маленького ребёнка, который всем сердцем полюбил его и впустил в свою вселенную в качестве самого надёжного защитника и верного друга, с которым можно и мультики посмотреть, и математику победить, и просто громко посмеяться посреди бушующей осенней грозы.

***

Долгожданный день рождения Боны отгремел с поистине королевским, оглушительным размахом в самом крупном развлекательном центре города, оставив после себя ворох ярких фотографий, обрывки упаковочной бумаги и звенящую, приятную усталость. Праздник прошёл на ура: маленькая именинница вместе со своей дружной стайкой школьных подруг штурмовала батуты, лабиринты и сухие бассейны, пока аниматоры в костюмах сказочных персонажей развлекали детей весёлыми конкурсами. Однако главным сюрпризом этого вечера стало то, что одна из самых близких подружек Боны, как выяснилось в ходе разговора родителей, жила совсем неподалёку, буквально в следующем подъезде их нового жилого комплекса. Измотанную, но бесконечно счастливую и переполненную эмоциями девочку с лёгкой душой отправили туда на её самую первую в жизни официальную девичью ночёвку, пообещав забрать только к полудню следующего дня. Когда тяжёлая входная дверь наконец захлопнулась и в просторной, залитой мягким вечерним светом квартире воцарилась непривычная, почти осязаемая тишина, Хёнджин внутренне возликовал, чувствуя, как по венам разливается пьянящее, сладкое предвкушение. Наконец-то они остались абсолютно, полностью одни в этих стенах, без необходимости прислушиваться к каждому шороху за дверью детской комнаты и контролировать собственное дыхание. Конечно, они и до этого счастливого момента находили редкие, отчаянные возможности для того, чтобы выразить накопившуюся внутри страсть и доставить друг другу долгожданное плотское удовольствие. Это происходило урывками, на грани фола: то в тесных, стерильных кабинках больничного туалета во время редких совместных дежурств под аккомпанемент шагов в коридоре, то короткими набегами домой в те редкие дни, когда у обоих совпадал выходной, а Бона прилежно сидела на уроках в школе. Но все эти редкие эпизоды неизменно заканчивались слишком быстро, судорожно и скомканно, превращаясь максимум во взаимную, торопливую дрочку с намертво зажатыми ладонями губами, чтобы не дай бог не издать ни единого лишнего, откровенного звука, способного выдать их с потрохами. Подобный экстремальный интим, безусловно, имел свою особую, острую прелесть и невероятно сильно будоражил кровь, заставляя сердца стучать на пределе возможностей, но сейчас Хёнджин жаждал совершенно другого. Ему до безумия, до дрожи в коленях хотелось настоящей, глубокой тишины, абсолютного уединения и возможности не сдерживать себя ни в движениях, ни в голосе, полностью растворяясь в любимом человеке без оглядки на тикающие часы. Именно поэтому весь сегодняшний день Хван превратил в одну сплошную, изощрённую пытку, методично и тонко намекая Феликсу на свои вполне однозначные ночные планы. Мужчина то и дело касался его как бы невзначай: горячая ладонь хирурга медленно скользила по изящной, веснушчатой пояснице терапевта, когда они вместе выбирали билеты на вечерний сеанс, а в полумраке кинотеатра Хёнджин и вовсе окончательно потерял стыд, то вкрадчиво поглаживая бедро блондина под тканью джинсов, то обжигая его ушко своим горячим, рваным дыханием. Однако Феликс, утомленный организацией детского праздника и забивший голову мыслями о покупках, казалось, упорно отказывался понимать эти явные, бьющие наотмашь намёки, списывая всё на обычное проявление нежности со стороны соскучившегося партнёра. К полуночи, когда они наконец вернулись в пустую квартиру и Феликс, лениво потягиваясь, побрёл на кухню, чтобы налить себе стакан прохладной воды, терпение Хёнджина окончательно лопнуло, сгорев дотла в пламени накопившегося за день дикого вожделения. Хирург бесшумно вошёл следом, мягко отобрал у блондина стеклянный стакан, со стуком поставил его на кухонный остров и, сделав шаг вперёд, намертво прижал хрупкое тело Феликса спиной к гладкой, прохладной поверхности кухонного гарнитура. — Хёнджин, господи, ты чего творишь? — Феликс испуганно охнул от такой внезапности, упираясь ладонями в его широкую грудь, обтянутую домашней футболкой, и растерянно захлопал своими медовыми глазами. — Ты весь день какой-то дёрганый, ходишь за мной по пятам, лапаешь в кинотеатре у всех на виду... Я думал, ты просто устал после больничной смены и тебе хочется ласки. Что происходит? — Ликс-а, ты либо издеваешься надо мной, либо действительно святой человек, который в упор не видит очевидных вещей, — Хёнджин низко, опасно наклонился к его лицу, и в его потемневших, почти чёрных глазах явственно вспыхнул голодный, хищный блеск, не оставляющий путей для отступления. — Какие, к чёрту, разговоры о ласке и усталости, Феликс? Я весь день буквально схожу с ума от одного только взгляда на твою шею. Бона сегодня ночует у подруги, за стенкой никого нет, в квартире гробовая тишина, а ты продолжаешь делать вид, что ничего не понимаешь. — Ну... я просто думал, что мы сейчас пойдём в спальню, уложим тебя спать, обнимемся под одеялом... — блондин неловко сглотнул, чувствуя, как от такой близости и тяжёлого, вибрирующего голоса Хвана внутри начинает сладко подводить живот. — Нет, мой дорогой доктор Ли, спать мы сегодня точно не пойдём, по крайней мере, в ближайшие несколько часов, — Хёнджин хрипло, откровенно усмехнулся, и его длинные пальцы собственническим, грубоватым жестом скользнули под подол домашней футболки Феликса, обжигая обнажённую кожу на талии. — Давай я скажу тебе прямо, без красивых прелюдий и дурацких намёков, раз уж ты их не понимаешь. Я хочу тебя. Безумно, до умопомрачения хочу взять тебя прямо здесь, на этом самом столе, глубоко и долго, так, чтобы ты кричал моё имя во весь голос и не смел зажимать себе рот ладонью, как ты делал это в больнице. Я хочу чувствовать тебя каждой клеточкой своего тела, без остатка. Теперь ты понимаешь, чего именно я добиваюсь весь этот чертов день? От такой обезоруживающей, сокрушительной и предельно эротичной прямоты Феликс мгновенно застыл на месте, растеряв все слова, а его усыпанные золотистыми веснушками лицо в ту же секунду сверху донизу залил густой, яркий и неистовый пунцовый румянец, стремительно доползший до самых кончиков ушей и спустившийся на шею. Он судорожно, прерывисто вдохнул ртом воздух, чувствуя, как под упрямым, тяжёлым взглядом Хёнджина его колени окончательно превращаются в мягкую воду, а сердце начинает колотиться в рёбра с частотой отбойного молотка. Взрослый мужчина, опытный врач и строгий отец, сейчас он чувствовал себя абсолютно беззащитным и пьяным перед этой первобытной, бурлящей страстью своего мужчины, которая заполняла собой каждую щель в их притихшем, ночном доме. — Х-Хёнджин... господи, да как ты можешь говорить такое вслух, так прямо... — шёпотом, едва обретя дар речи, выдохнул Феликс, стыдливо пытаясь спрятать горящее лицо на широком плече хирурга, но Хван не позволил ему этого, мягко, но настойчиво перехватив его подбородок своими пальцами. — Ты просто сумасшедший... Нас же могут услышать соседи через стенку, если я... если я действительно буду кричать. — Плевать мне сегодня на соседей, Ликс, пусть хоть полицию вызывают, — Хёнджин пьяно, победно улыбнулся, видя, как окончательно сдаётся его любимый терапевт под натиском собственных чувств, и прильнул к его губам в первом, глубоком и невероятно влажном поцелуе, заставляя Феликса окончательно раствориться в этой долгожданной, личной вселенной. Хёнджин действовал решительно, словно хирург, зашедший на экстренную операцию, где на кону стояла его собственная жизнь. Одним уверенным, сильным движением он подхватил Феликса под бёдра и усадил его на гладкую, холодную поверхность гранитной столешницы, заставив блондина инстинктивно обвить ногами его крепкую талию. Ликс судорожно хватал ртом воздух, его грудная клетка тяжело вздымалась после предыдущего глубокого поцелуя, а медовые глаза были подёрнуты густой дымкой пьянящего вожделения. Хван не терял ни секунды: его длинные пальцы зацепили край домашней футболки Феликса и одним резким, точным рывком стянули её через голову, бросая куда-то на кухонный пол. Следом полетела и его собственная чёрная шёлковая пижамная верхняя часть, обнажая широкие, рельефные плечи и подтянутую грудь. Оказавшись лицом к лицу без преград одежды, Хёнджин навис над ним всем телом, прижимаясь к обнажённой, покрытой мурашками коже блондина, и принялся судорожно, с голодным отчаянием покрывать поцелуями его шею, ключицы и грудь, оставляя влажные, горячие следы. Пока его губы терзали нежную кожу Феликса, заставляя того прерывисто стонать и выгибаться навстречу, руки Хвана уже скользнули вниз, торопливо стягивая с тонких бёдер терапевта свободные домашние штаны вместе с бельём. Едва добравшись до обнажённой плоти, Хёнджин без лишних прелюдий крепко, по-хозяйски обхватил его уже полностью вставший, горячий член ладонью, заставив Феликса вскрикнуть от неожиданной остроты этого простого касания. Чёрт, это было настолько сокрушительно, что у блондина буквально искры из глаз посыпались, а пальцы судорожно впились в гранитный край стола, ища хоть какую-то опору в этом уходящем из-под ног мире. Хёнджин, чувствуя пальцами неистовую пульсацию чужого возбуждения, хрипло, торжествующе усмехнулся прямо в чувствительную ложбинку между ключицами Феликса, наслаждаясь своей абсолютной властью над ним в эту минуту. — Знаешь, Ликс-а, а ведь моя память до сих пор хранит абсолютно каждый твой секрет, каждую маленькую слабость, — вкрадчиво, с опасной бархатцей в голосе прошептал Хёнджин, медленно двигая ладонью вверх и вниз по всей длине, заставляя блондина шумно, рвано дышать. — Я слишком хорошо помню, что тебе всегда чертовски, до безумия нравился качественный минет. Помню, как ты буквально плавился в моих руках от одного только вида того, как я опускаюсь перед тобой на колени. От этого ты ведь никогда не мог отказаться, правда? — Не правда... Хван, господи, перестань нести этот бред, не было такого никогда... — Феликс весь покраснел до корней волос, стыдливо отворачивая голову в сторону и пытаясь скрыть пылающее лицо, хотя его собственное предательское тело, выгибающееся навстречу чужой руке, говорило об обратном. — Ты всё придумываешь, чтобы просто поиздеваться надо мной... Ах! Хёнджин вместо ответа лишь сильнее, требовательнее сжал пальцы у самого основания плоти и сделал одно резкое, скользящее движение к головке, мгновенно вышибая из лёгких Феликса остатки кислорода и заставляя его издать громкий, откровенный стон, который эхом разнёсся по пустой, притихшей кухне. Хирург поднял на него свой потемневший, затуманенный чистой страстью взгляд из-под упавших на лоб тёмных прядей волос и победно приподнял уголок губ. — Ну да, конечно, рассказывай мне сказки, доктор Ли, — с мягким укором протянул Хёнджин, скользя свободной рукой по внутренней стороне бедра Феликса, заставляя того раздвинуть ноги ещё шире. — А кто тогда, скажи мне на умиление, так отчаянно хныкал от удовольствия, когда я делал это? Кто сжимал мои волосы своими тонкими пальцами и умолял не останавливаться, забывая обо всём на свете? Твоё тело помнит мои губы гораздо лучше, чем ты пытаешься показать, так что хватит упрямиться. Феликс только крепко, до крови прикусил свою нижнюю губу, понимая, что любые споры сейчас абсолютно бесполезны, ведь Хван видел его насквозь, читая его желания как открытую книгу. Хёнджин медленно, с кошачьей грацией опустился на колени прямо между разведенных бёдер блондина, оказываясь лицом к его трепещущему, истекающему прозрачной смазкой члену. Его собственные руки слегка подрагивали от зашкаливающего уровня возбуждения и слишком долгого, многомесячного воздержания, но огромный профессиональный самоконтроль помог ему справиться с этой дрожью. Мужчина подался вперёд и сперва дразняще, неторопливо облизал горячим, влажным языком самую чувствительную головку, собирая каплю предэякулята, а затем, не давая Феликсу опомниться, плавно и глубоко взял его плоть полностью в свой горячий, тесный рот. Блондин от этого умопомрачительного ощущения весь выгнулся дугой на столешнице, запрокидывая голову назад так, что на его шее натянулись все жилы, и не смог сдержать дикого, сорвавшегося на сиплый крик стона. Его пальцы сами собой, повинуясь древнему инстинкту, вопиющему о наслаждении, нырнули в густые, мягкие тёмные волосы Хёнджина, крепко сжимая их и прижимая голову хирурга к своим бёдрам ещё плотнее. — Блять... Хван... м-мм... Блять, это слишком, прекрати... — лихорадочно, задыхаясь от накатывающих волн оргазмического экстаза, забормотал Феликс, и его глаза затуманились слезами удовольствия. — Я сейчас... я так долго не чувствовал ничего подобного, ты просто убьёшь меня этим... Хёнджин, глубже, пожалуйста, глубже... Хёнджин лишь глухо, довольно промычал прямо ему в пах, принимая эти правила игры, и начал двигаться головой уверенно, ритмично, создавая внутри своего рта невероятное, обжигающее давление. Он заглатывал Феликса практически до самого основания, толкаясь языком в уздечку и заставляя блондина буквально сходить с ума, плавясь на холодном граните стола, как воск под пламенем свечи, и полностью отдаваясь этой безумной, запретной ночной свободе. Когда Феликс почувствовал, что под натиском влажного, обжигающего рта Хёнджина земля окончательно уходит у него из-под ног, а сознание сужается до одной единственной точки невыносимого удовольствия, он уже балансировал на самом краю этой сладостной бездны. Его пальцы, намертво запутавшиеся в густых тёмных волосах любимого мужчины, судорожно сжались, а сам он всем телом, покрытым крупными каплями пота, инстинктивно навалился на гладкую деревянную дверцу кухонного шкафа, стоявшего вплотную к столешнице. Крепко зажмурив глаза, терапевт забился в тихой, рваной лихорадке, чувствуя, как к паху подкатывает сокрушительная, горячая волна, которую было больше невозможно сдерживать никакими силами. Хныкающим, совершенно сорванным и охрипшим голосом он едва успел вытолкнуть из груди предупреждение о том, что сейчас кончит, прося Хёнджина отстраниться, чтобы не осквернить его. Хирург, среагировав с молниеносной профессиональной точностью, плавно выпустил его плоть изо рта в самую последнюю секунду, и Феликс, содрогнувшись всем телом в мощном спазме, излился прямо на гранитную поверхность столешницы. Это было настолько оглушительно хорошо, словно тысяча вольт пробила его позвоночник, что блондин в порыве экстаза резко откинул голову назад, даже не заметив в ту секунду, как с глухим стуком приложился затылком о край верхнего навесного шкафчика. Хёнджин, всё ещё стоя на коленях между его разведенных бёдер, тихо и ласково зачесался, умиляясь этой очаровательной дезориентации своего партнёра. Он тут же потянулся к рулону бумажных полотенец, стоявшему на краю раковины, и быстрыми, аккуратными движениями принялся убирать следы их бурной ночной вспышки, пока Феликс, забавно зажмурившись, судорожно хватался ладонью за ушибленное место на затылке. В тишине кухни раздавалось лишь их тяжёлое, загнанное дыхание и шуршание плотной бумаги, а в воздухе всё ещё витал стойкий, мускусный аромат чистой страсти. — Блин, Ликс-а... Ну ты как умудрился-то так? Всё хорошо, сильно ударился? — Хёнджин взволнованно поднялся во весь рост, выбрасывая салфетки в ведро и мягко убирая руку Феликса от его головы, чтобы бережно прощупать пальцами место ушиба на наличие шишки. — Говорил же тебе, что на этой столешнице нужно быть аккуратнее, а ты совсем голову потерял от моих губ. — Да нормально всё, жить буду, просто искры из глаз посыпались вдвойне, — Феликс слабо, немного измученно кивнул, утыкаясь лбом в широкую грудь Хёнджина и чувствуя, как по телу разливается свинцовая, расслабляющая слабость. — Но вообще, Хёни, мне здесь уже жутко неудобно, спина вся затекла от этого холодного гранита, да и поясница ноет. Не такой уж я и молодой, чтобы на кухонных гарнитурах часами кувыркаться, суставы уже не те, знаешь ли... — Понял-понял, намёк более чем прозрачный, мой пожилой доктор Ли, — Хёнджин весело, гортанно рассмеялся, подхватывая Феликса под ягодицы и легко, словно тот ничего не весил, поднимая его со стола прямо на свои руки. — Переходим к более комфортным условиям, раз уж тебе требуется ортопедическая поддержка. Блондин лишь крепче обвил его шею руками, пряча улыбку на его плече, пока Хёнджин уверенным, неторопливым шагом нёс его сквозь тёмный коридор в их просторную, залитую мягким лунным светом спальню. Оказавшись у огромной кровати, хирург бережно опустил Феликса на шёлковые простыни, а сам, не теряя времени, быстрым движением избавился от остатков своей одежды, стягивая чёрные пижамные штаны вместе с бельём и оставаясь полностью обнажённым в этом полумраке. Он скользнул под лёгкое одеяло вслед за партнёром, и они тут же, словно два магнита, прижались друг к другу всем телом, стремясь компенсировать каждую секунду упущенного за долгие годы времени. Они тесно, интимно тёрлись бёдрами и животами, делясь накопленным за день жаром, и Хёнджин чувствовал, как внутри него с новой, сокрушительной силой разгорается дикое, почти первобытное желание обладать этим мужчиной целиком и полностью. Чёрт, он хотел его так сильно, что это граничило с физической болью. На прикроватной тумбочке, как выяснилось, уже стоял целый арсенал, заготовленный предусмотрительным хирургом заранее — и прозрачный тюбик качественного лубриканта на водной основе, и плотная пачка презервативов, и даже стакан чистой прохладной воды. Феликс, заметив этот идеальный порядок и готовность номер один на тумбочке, тихо, дразняще усмехнулся, приподнимая одну бровь и переводя лукавый взгляд на тяжело дышащего над ним Хвана. — Надо же, Хван Хёнджин, какая потрясающая, поистине медицинская подготовка к операции, — с лёгким сарказмом прошептал Феликс, пальцами очерчивая контур его острых ключиц. — Ты, оказывается, всё продумал до мельчайших деталей, даже воду приготовил. Неужели ты настолько сильно хотел меня, что скупил половину аптеки по дороге домой? — Очень, Ликс, даже сильнее, чем ты можешь себе представить, — Хёнджин серьёзно, без капли шутливости кивнул, и в его глазах снова вспыхнул тот самый глубокий, гипнотический огонь, от которого у Феликса перехватило дыхание. — Я ждал этого момента столько лет, что готов был зубами эту тумбочку грызть от нетерпения. Так что да, я подготовился на все сто процентов. Можно мне... продолжить? — Да... конечно, Хёни, делай то, что должен, — Феликс согласно, едва заметно кивнул, но в его голосе против воли проскользнула едва уловимая, хрупкая нотка нерешительности, смешанная с глубоким внутренним смущением. Хёнджин ласково улыбнулся, стремясь разогнать эти внезапно набежавшие тучи сомнений, и потянулся к тюбику с лубрикантом, одновременно с этим вовлекая Феликса в новый, невероятно нежный, медленный и тягучий поцелуй. Этот контакт был им обоим необходим как воздух, чтобы окончательно испугать, прогнать прочь ту сковывающую робость, которая естественным образом возникла между ними из-за слишком долгого перерыва. Феликс не делал этого — не вступал в настоящую, полноценную близость с мужчиной — уже долгих девять лет, со времён их далёкой юности, и эта мысль заставляла его сердце испуганно сжиматься, а тело — невольно напрягаться в ожидании первого проникновения. Но Хёнджин действовал как самый чуткий, любящий проводник: его пальцы, уже покрытые прохладным гелем, медленно и невероятно бережно скользнули между ягодиц Феликса, начиная расстягивать его, плавно растягивая нежные складки у самого входа. Поцелуй становился глубже, слаще, Хван аккуратно уводил всё внимание блондина на свои губы и язык, пока его ладонь творила настоящую магию внизу, помогая телу Феликса вспомнить забытые ощущения и полностью расслабиться под натиском этой непреодолимой, исцеляющей любви. Прохладный, скользкий гель постепенно делал свою работу, возвращая телу былую податливость, но когда Хёнджин, чутко прислушиваясь к внутреннему отклику партнёра, аккуратно добавил третий палец, Феликс невольно дёрнулся всем телом и резко втянул сквозь зубы воздух. Мышцы инстинктивно сжались, сопротивляясь непривычному давлению, и по лицу блондина пробежала тень болезненного напряжения. Хван тут же прервал обжигающий, тягучий поцелуй, отстранился на несколько сантиметров и замер, обеспокоенно вглядываясь в затуманенные, потемневшие глаза любимого человека. В полумраке спальни его дыхание казалось слишком громким, а на породистом лице отразилась предельная концентрация, свойственная ему в самые ответственные моменты у операционного стола. — Ликс-а, тише, расслабься, дыши глубже, — негромко, успокаивающе прошептал Хёнджин, бережно поглаживая Феликса по напряжённому бедру свободной рукой. — Больновато, да? Мне достать руку, нужно добавить ещё смазки? Скажи мне, я не хочу торопиться, мы никуда не спешим сегодня. Феликс тяжело, прерывисто вздохнул, когда Хёнджин внутри него сделал ещё одно медленное, пробное круговое движение, прощупывая анатомические особенности и стараясь обойти зоны наибольшего сопротивления. Блондин судорожно вцепился пальцами в шёлковое покрывало, переждал секундный укол дискомфорта и отрицательно покачал головой, силясь расслабить скованные мышцы пресса. — Нет-нет, Хёни, всё нормально, не нужно убирать руку, — хрипло, едва переводя дыхание, отозвался Ликс, упрямо прикусывая нижнюю губу и заставляя себя открыться навстречу чужим пальцам. — Смазки вроде вполне достаточно, просто... чёрт, просто слишком непривычно уже, понимаешь? Девять лет полного затишья — это тебе не шутки, моё тело буквально забыло, каково это — принимать тебя. Продолжай, только очень мягко, пожалуйста. Хёнджин понимающе кивнул, его взгляд смягчился, наполняясь безграничной нежностью, и он продолжил растяжку с максимальной деликатностью, на какую только был способен. Сам он уже давно был твёрд как кремень, собственная плоть изнывала от тупого, пульсирующего вожделения, требуя немедленной разрядки после стольких часов изощрённых дневных дразнилок, но хирургический самоконтроль и забота о комфорте Феликса оставались для него незыблемым законом. Прошло ещё около пяти минут этой томительной, сладкой прелюдии, наполненной тихими вздохами, шорохом простыней и редкими, короткими поцелуями в плечи и ключицы. Наконец Феликс, почувствовав, как внутри разливается приятное, податливое тепло, а скованность окончательно уступает место тягучему голоду, нежно сжал ладонь Хвана и тихо, но уверенно заявил, что он полностью готов к следующему шагу. Хёнджин, не заставляя себя ждать, дотянулся до тумбочки, быстрым движением руки надел презерватив и, не жалея содержимого тюбика, обильно, плотным слоем размазал лубрикант по всей длине своего органа, стремясь максимально облегчить момент соединения. Мужчина аккуратно навис сверху, одной сильной рукой упираясь в матрас рядом с головой Феликса и поддерживая вес своего тела, а второй рукой переплёл свои пальцы с тонкими, подрагивающими пальцами Ликса, намертво прижимая их общую ладонь к подушке. Хёнджин приставил горячую, сочащуюся влагой головку к подготовившемуся входу и начал медленно, миллиметр за миллиметром, входить внутрь, чувствуя, как тесные, горячие стенки терапевта плотно обхватывают его, словно живой, пульсирующий бархат. Когда он зашёл чуть меньше чем на половину, преодолевая первое серьёзное кольцо мышц, Хван замер, сдерживая рвущийся из груди рык, и требовательно заглянул в лицо партнёра. — Ликс, посмотри на меня, пожалуйста... Всё хорошо? — с трудом сдерживая рваный ритм сердца, спросил Хёнджин, и его голос сорвался на низкий, вибрирующий шепот. — Не слишком узко? Мне остановиться или подождать, пока ты привыкнешь к объёму? Феликс в ответ лишь судорожно кивнул, не разжимая глаз и полностью концентрируясь на том колоссальном, умопомрачительном чувстве наполненности, которое стремительно затапливало его сознание. Это невероятное, давно позабытое ощущение чужого, до безумия любимого тела внутри себя было просто потрясающим, стирающим из памяти все прошлые обиды, страхи и долгие годы вынужденного одиночества. Профессиональное знание анатомии сейчас играло им обоим на руку: Феликс отчётливо чувствовал, как Хван безошибочно продвигается вперёд, минуя чувствительные нервные окончания и даря ни с чем не сравнимый экстаз. Хёнджин, поддавшись этому безмолвному согласию, продвинулся ещё глубже, заходя уже чуть больше половины, на мгновение застыл, давая обоим свыкнуться с новыми масштабами близости, а после плавно, дразняще вышел почти до конца и снова толкнулся вперёд. От этого внезапного, глубокого фрикционного движения Феликс не сдержался и коротко, жалобно хныкнул, запрокидывая голову назад, так как непривыкшие ткани снова отозвались резким, колющим аккордом. Однако эта секундная вспышка дискомфорта быстро угасла, уступая место чистой, первобытной эйфории; Ли быстро приспособился к заданному ритму, его бёдра поймали нужное направление, и теперь из его приоткрытых, искусанных губ вырывалось уже далеко не хныканье. Спальню наполнили полноценные, громкие и откровенные стоны истинного плотского удовольствия, которые Феликс больше не пытался прятать, ведь в этой квартире они наконец-то были полновластными хозяевами своей страсти. — Блять... Хван... быстрее, пожалуйста, не тяни душу... — то и дело сквозь рваные выдохи доносилось до ушей Хёнджина, и эти грязные, умоляющие слова из уст обычно сдержанного Феликса действовали на хирурга мощнее любого афродизиака. — Давай, Хёни, сильнее... Я больше не могу терпеть эту медленную пытку... Хёнджин с победной, хищной ухмылкой на пухлых губах мгновенно переключил скорость, ускоряясь в несколько раз и начиная толкаться мощно, глубоко и целенаправленно, каждым движением идеально вбиваясь в самую заветную, чувствительную точку внутри Феликса. Блондин под ним буквально заходился в экстазе, его стоны сорвались на сплошную, бессвязную мольбу, а пальцы с невероятной силой сжимали руку Хвана, пока они оба стремительно неслись навстречу своему общему, сокрушительному финалу, который окончательно сводил их с ума. Сквозь плотную, сладкую пелену накатывающего оргазмического экстаза в затуманенном сознании Феликса вдруг яркой вспышкой промелькнуло одно старое, но невероятно чёткое воспоминание из их далёкого общего прошлого. Он до мельчайших подробностей, до каждого содрогания вспомнил, как сильно, до безумного блеска в глазах и сорванного дыхания, Хёнджину всегда нравилось, когда его партнёр не молчал в постели, когда он без утайки, вслух описывал каждую крупицу своих потаённых физических ощущений. Хван буквально расцветал и терял рассудок от того, как сильно его заводили эти хриплые, грязные и порочные словечки, слетающие с обычно таких сдержанных, аккуратных губ терапевта. Сбросив с себя остатки глупого, сковывающего смущения, которое в эту сумасшедшую, пахнущую лубрикантом и чистым вожделением ночь совершенно не вписывалось в контекст их долгожданного уединения, Феликс окончательно, безвозвратно потерялся в бушующем океане первобытной страсти. Он покрепче переплел пальцы с Хёнджином, потянул его на себя, заставляя их обнажённые, покрытые испариной грудные клетки столкнуться в глухом ударе, и заговорил прямо ему в губы, выдыхая слова вместе с горячим, рваным воздухом, от которого у хирурга по спине мгновенно пробежала волна неистового жара. — Хёни... боже, Хван, ты просто невероятен, ты так глубоко внутри меня сейчас, — хрипло, сорванным до неузнаваемости, глубоким грудным баритоном зашептал Феликс, дразняще выгибая поясницу навстречу каждому фрикционному движению и теряя контроль над собственным разумом. — Ты не представляешь, как чертовски сильно меня заводит то, как твоё тело заполняет меня до самых краёв, как ты растягиваешь меня изнутри. Хёнджин, совершенно не ожидавший от своего обычно робкого, деликатного блондина такой мощной, сокрушительной словесной атаки и столь откровенных признаний, на долю секунды буквально застыл на месте, оцепенел, прервав свой чёткий, ритмичный бег внутри чужого тела. Этот резкий, внезапный стоп-кадр заставил Феликса обиженно, жалобно хныкнуть в подушку, так как его разгорячённая плоть, находившаяся на пике стимуляции, требовала немедленного продолжения этой сладкой экзекуции. Однако заминка длилась лишь мгновение: Хван, чьи зрачки от услышанного расширились на всю радужку, превращая глаза в два бездонных, черных омута густой страсти, утробно, по-хищному зарычал и продолжил свои толчки с совершенно новой, утроенной и сокрушительной силой. Хирург тоже слишком хорошо, на уровне подсознательных рефлексов помнил, что именно больше всего на свете заставляло Феликса плавиться и умолять о пощаде, ведь анатомия желаний этого веснушчатого мужчины была изучена им вдоль и поперёк ещё в годы их бурной юности. Каждый раз, когда Хёнджин с хирургической точностью и мощным, плотным напором вбивался в ту самую заветную, скрытую глубоко внутри точку, бёдра Ликса невольно, судорожно дёргались вверх, подстраиваясь под этот безумный, диктуемый сверху темп. Всё хрупкое, податливое тело терапевта буквально забивалось в шёлковых простынях огромной кровати от невыносимого, граничащего с обмороком удовольствия, а его тонкие, но удивительно сильные руки мёртвой хваткой обвивали широкую шею Хёнджина, стремясь удержаться на плаву посреди этого шторма. — Аххх... Хёни... господи, да, именно туда, чёрт, ещё, быстрее, умоляю тебя! — без утайки, во весь голос кричал Феликс, запрокидывая голову назад так, что на его шее чётко обозначился рельеф натянутых сухожилий, а золотистые веснушки на пылающих щёках казались тёмными искрами на фоне бушующего пожара. Хёнджин лишь победно, пьяно усмехался прямо ему в шею, чувствуя губами, как неистово, бешено бьётся пульс на сонной артерии его любимого терапевта, и как всё его существо трепещет под его весом. То, как Феликс крупно, непрерывно дрожал всем телом от каждого мимолётного касания, как его мышцы изнутри сжимали презерватив в судорожных, ласкающих спазмах, казалось Хвану настоящим, осязаемым чудом, высшим проявлением доверия и близости. Это было удивительно, прекрасно до слёз и настолько горячо, что воздух в спальне, казалось, можно было резать ножом; в этот момент хирург понимал, что вся его прошлая жизнь без этого мужчины была лишь блёклым, бессмысленным существованием. Он так сильно, до умопомрачения, до хруста в костях любил этого человека, что готов был растворить свою душу в его стонах, отдавая всего себя без остатка ради их общего, выстраданного сквозь годы счастья. — Посмотри на меня, Ликс-а, открой глаза, я хочу видеть тебя, — тяжело, прерывисто выдохнул Хёнджин, перехватывая его лицо ладонями и заставляя блондина встретиться с ним прямым, сжигающим взглядом. — Ты просто невероятен, когда так сильно и откровенно стонешь под моими руками. Боже, как ты дрожишь... Ты сводишь меня с ума, Ли Феликс, я люблю тебя больше самой жизни, слышишь? Феликс лишь пьяно, согласно закивал в ответ, его ресницы дрожали от подступивших слёз наивысшего наслаждения, а губы сами собой потянулись навстречу новому, глубокому и влажному поцелую, который окончательно стёр все границы между их телами, соединяя их в единое, неразрывное целое под мирное тиканье часов в их тихой, безопасной ночной квартире. Комната, казалось, окончательно превратилась в изолированную от всего остального мира капсулу, где время замедлило свой ход, подчиняясь исключительно безумному ритму двух переплетённых тел. Феликс уже находился на грани полного ментального и физического растворения, его сознание вспыхивало ослепительными искрами от каждого мощного толчка Хёнджина, который безошибочно находил самые чувствительные зоны. В этот кульминационный момент хирург, не прерывая глубоких, изнуряющих фрикций, скользнул свободной, влажной от лубриканта ладонью вниз, плотно обхватив подрагивающий член блондина у самого основания. Несколько быстрых, хлёстких и точных скольжений пальцев вверх-вниз по горячей коже стали последней каплей, переполнившей чашу терпения терапевта, который больше не имел сил сдерживать бушующий внутри шторм. Ликс оглушительно, хрипло вскрикнул, намертво запрокидывая голову назад и выгибаясь дугой, когда густая, горячая волна семени частыми, рваными толчками излилась прямо на его собственный подтянутый, покрытый испариной живот. Вид этого безоговорочного, трепетного финала окончательно сорвал предохранители в голове Хёнджина, чьё тело мгновенно среагировало на оргазм партнёра: издав низкий, утробный рык, он сделал последний, самый глубокий и отчаянный толчок, до упора вжимаясь в податливое лоно Феликса, и бурно, сокрушительно кончил в плотную оболочку презерватива. Несколько минут в просторной спальне, залитой мягкими, густыми лунными тенями, не раздавалось ничего, кроме их загнанного, свистящего дыхания, которое постепенно выравнивалось, возвращая мужчин из космического небытия на грешную землю. Они вяло, безвольно лежали друг на друге, словно два солдата после изнурительного, но победного сражения, не имея сил даже на то, чтобы пошевелить пальцами рук или разжать переплетённые колени. Кожа к коже, они впитывали остаточное тепло, чувствуя, как бешено колотящиеся сердца в груди постепенно синхронизируют свои удары, возвращаясь к привычному, спокойному ритму. Хван медленно, с максимальной осторожностью и тихим вздохом облегчения вышел из обмякшего тела Феликса, бережно придерживая латексное кольцо у основания, чтобы ни одна капля не пролилась на шёлковое постельное бельё. Устало, словно подкошенный, он упал рядом на освободившуюся половину кровати, раскинув в стороны свои длинные, сильные руки и с наслаждением подставляя разгорячённое лицо под прохладные потоки воздуха, проникающие сквозь щель в окне. Немного переведя дух и собрав остатки сил, Хёнджин приподнялся на одном локте, аккуратно снял использованный презерватив, завязал его тугим узлом и завернул в бумажную салфетку, чтобы тут же отправить в небольшую мусорную корзину у кровати. Следом его заботливый, профессиональный взгляд переместился на Феликса, который лежал неподвижно, прикрыв глаза рукой и тихо подрагивая от подступающей ночной прохлады и накатившей слабости. Хван дотянулся до прикроватной тумбочки, взял заранее приготовленный стакан с чистой, прохладной водой и, аккуратно приподняв голову любимого блондина за затылок, поднёс стекло к его сухим, искусанным губам. Феликс сделал несколько жадных, торопливых глотков, чувствуя, как живительная влага мгновенно смывает сухость в пересохшем от громких стонов горле, а затем благодарно откинулся обратно на мягкие подушки. Хёнджин ласково улыбнулся, натянул на их обнажённые, покрытые мурашками тела тёплое одеяло до самого подбородка и крепко, собственнически обнял терапевта со спины, утыкаясь носом в его влажные от пота золотистые волосы. — Ептвою мать, Ликс-а... Это было просто нечто, у меня до сих пор поджимаются пальцы на ногах, — хрипло, со счастливой, пьяной усмешкой прошептал Хёнджин, сильнее прижимая к себе хрупкое тело мужчины и целуя его в округлое плечо. — Ты был настолько прекрасен, так громко кричал моё имя, что я, кажется, влюбился в тебя ещё сильнее, хотя думал, что это уже физически невозможно. Ты потрясающий. — Хёнджин, господи, замолчи немедленно, умоляю тебя, закрой свой рот, — Феликс мгновенно вспыхнул до корней волос, стыдливо утыкаясь лицом в подушку, чтобы скрыть пунцовые щёки, хотя в темноте его смущение всё равно выдавало прерывистое дыхание. — Прекрати это комментировать с таким лицом, будто ты только что провёл успешную пересадку сердца. Мне и так неловко от того, сколько шума я наделал на этой несчастной кухне и здесь. — Ну а что я такого сказал? Это же чистая правда, доктор Ли, — Хван тихо, утробно засмеялся, обнимая его ещё крепче и перебирая тонкими пальцами золотистые пряди на его макушке. — Нам обоим это было нужно, так что не вздумай сейчас включать своего строгого внутреннего критика. — Ладно, проехали, упрямый ты человек, — Феликс тихо вздохнул, переворачиваясь в его объятиях лицом к лицу и утыкаясь носом в широкую, тёплую грудь хирурга, где так успокаивающе стучало сердце. — Нам завтра утром, точнее, уже сегодня через несколько часов, придётся встать пораньше, чтобы устроить здесь генеральную уборку. Надо тщательно вымыть всю кухонную столешницу, постирать это бельё и как следует проветрить весь дом, открыть все окна настежь. Пока Бона не вернулась от подружки, в квартире не должно остаться ни малейшего намёка на то, чем мы тут занимались всю ночь. А сейчас... сейчас я просто смертельно хочу спать, я выжат как лимон, у меня буквально нет сил даже глаза открыть. — Ну надо же, какие мы нежные, сразу спать ему пора, — Хёнджин дразняще, ласково улыбнулся в темноте, слегка ущипнув Феликса за мягкий бок под одеялом. — Говорил же я тебе, что ты у меня настоящий старик, Ликс-а. Суставы у него ноют, спина затекла, теперь вот спать укладывается сразу после первого же хорошего захода. Куда делся тот буйный парень из Сиднея? — Хван, заткнись, а? Сам ты старик, — Феликс обиженно, по-детски рявкнул что-то нечленораздельное прямо ему в грудь и слегка боднул его лбом, заставляя Хёнджина лишь шире расплыться в улыбке от этой очаровательной, сонной беззащитности своего мужчины. — Ещё одно слово, и ты пойдёшь досыпать остаток ночи на коврик в гостиную к своему любимому роботу-пылесосу. Хёнджин вместо ответа лишь нежно, весомо чмокнул его в кончик носа, а затем в искусанные, припухшие губы, пресекая любые дальнейшие ворчания и споры. Феликс довольно, тихо промычал, глубже зарываясь в его тёплые объятия и закидывая одну ногу на бёдра Хвана, ища максимальный комфорт. Они снова крепко, надёжно обнялись под одним большим одеялом, чувствуя абсолютную безопасность и покой, и под мерный, убаюкивающий шум ночного Сеула за окном вместе погрузились в глубокий, исцеляющий сон.​