Что если я полюблю тебя снова?

Осеннее кладбище встретило Феликса звенящей, почти осязаемой тишиной, нарушаемой лишь ленивым шуршанием опавшей листвы под ногами да редким, глухим карканьем ворон где-то на верхушках старых плакальщиков-ив. Воздух здесь казался хрустальным, пронзительно холодным и насквозь пропитанным сыростью, горьковатым запахом прелой травы и затаённой вековой скорбью. Мужчина медленно шёл по узкой, вымощенной серым камнем аллее, пока наконец не остановился перед аккуратным, ухоженным надгробием из тёмного гранита, на котором покоилось имя его покойной супруги — Черён. Феликс бережно, словно хрупкую стеклянную драгоценность, опустил на каменную плиту свежий букет белоснежных хризантем, чьи упругие лепестки контрастировали с мрачным основанием. Он глубоко вздохнул, собирая мысли в кулак, плавно опустился на колени, соединил ладони перед грудью и низко поклонился, погружаясь в тихую, сосредоточенную молитву за упокой той души, что когда-то согревала его в самые тёмные времена. Покончив с обязательным ритуалом, Ликс достал из кармана куртки сухую салфетку и принялся за привычную уборку: он тщательно вытер накопившуюся пыль с гранитной поверхности, бережно очистил саму овальную фотографию, с которой на него смотрели вечно молодые, сияющие искренним теплом глаза Черён, а после собрал в охапку старые, уже окончательно завядшие и почерневшие от сырости цветы, оставленные им в прошлый визит. Закончив с наведением порядка, Феликс устало опустился прямо рядом с могилой, подтянув колени ближе к груди, чтобы хоть как-то спастись от пробирающего до костей осеннего ветра. Ему всегда было тяжело начинать эти безмолвные монологи, но едва взгляд цеплялся за знакомый портрет, слова сами собой начинали срываться с покалывающих от холода губ, превращаясь в тихую, исповедальную повесть. Он мягко улыбнулся, глядя на Черён, и заговорил, делясь самым сокровенным, будто она по-прежнему сидела напротив него на кухне их сиднейского дома и внимательно слушала, подперев щёку ладонью. — Привет, родная... Ну вот я и пришёл, прости, что в этот раз немного затянул, — негромко, с мягкой хрипотцой в голосе произнёс Феликс, кутаясь в воротник своей плотной чёрной куртки. — Я, кстати, почему долго не приходил к тебе в прошлые недели... Дело в том, что я попал в довольно глупую аварию, сильно поранил голову об руль, из-за чего пришлось сначала недельку отлежать в больнице, а потом ещё неделю провести дома на строгом постельном режиме. Но ты не волнуйся, сейчас со мной уже всё хорошо, швы почти затянулись, и я послушно хожу на специальную терапию к неврологам, чтобы не было никаких неприятных побочных эффектов от сотрясения мозга. Мы со всем справляемся, честно. А ещё у нас тут столько новостей, ты бы только знала. Наша Бона... Бона выросла очень быстро, она уже пошла в первый класс, представляешь? В самый первый день школы ей даже доверили выступать на большой сцене, она так красиво пела перед всеми, что я еле сдержал слёзы от гордости. Черён, она растёт буквально как на дрожжах, с каждым днём становится всё больше похожей на тебя. А ещё, через неделю у неё состоятся самые первые школьные соревнования по бегу, она так усердно тренируется на стадионе, что стёрла новые кроссовки, и я просто обязан быть там, чтобы поддержать её. Феликс внезапно замолчал, и эта пауза растянулась на долгие, тягучие пять минут, в течение которых он просто сидел неподвижно, не сводя взгляда с фотографии жены, пока в его груди разрастался тяжёлый, удушливый ком вины. Он судорожно прикусил нижнюю губу до появления резкой боли, чувствуя, как к горлу подкатывает комок, как к глазам горячие, горькие слёзы, а сознание начинает безжалостно терзать его за то, что произошло в той VIP-палате после операции. Ликс опустил голову, пряча лицо в ладонях, и его плечи мелко задрожали от подступившего эмоционального шквала, который он больше не мог сдерживать внутри себя перед лицом той, которая когда-то отдала ему всю свою душу. — Черён... Пожалуйста, прости меня... Мне так невыносимо жаль, — едва слышно, сорванным шёпотом выдавил из себя Феликс, и первая слеза сорвалась с его ресниц, исчезая в сухой траве под ногами. — Я... я совершил то, чего сам от себя не ожидал. Я снова подпустил его слишком близко, Черён. Я поцеловал Хван Хёнджина... сам, первый. Я сижу здесь и чувствую себя последней тварью, мне кажется, что я самым подлым образом предал твою память, предал всё то, что мы строили с тобой. Ведь ты... только ты одна тогда знала обо всей моей внутренней боли, ты вытаскивала меня из депрессии, собирала мою разбитую жизнь по осколкам после его ухода, буквально учила меня дышать заново. Ты была моим спасением, а я... Мужчина замолчал на полуслове, судорожно сглатывая слёзы и вновь устремляя свой умоляющий, полный раскаяния взгляд на портрет улыбающейся жены, словно надеялся увидеть там знак понимания или сурового осуждения. Он сделал глубокий, рваный вдох, пытаясь унять внутреннюю дрожь, и продолжил свою исповедь, открывая Черён ту правду, которую его сердце больше не могло контролировать и отрицать, как бы сильно он ни пытался цепляться за прошлое. — Мне безумно, невероятно жаль, что всё так обернулось, но... я больше не могу лгать самому себе, стоя у твоей могилы, — Феликс бережно коснулся пальцами холодного гранитного края, словно искал поддержки. — Хёнджин... он ведь всегда был где-то рядом всё это долгое время после твоей гибели. Он не лез вперёд, не требовал ничего взамен, но молча помогал мне, заботился о нас в самые тяжёлые дни, когда я валился с ног от усталости. А самое главное, Черён... он дарит самое настоящее, искреннее счастье нашей дочери. Ты бы видела, как он заботится о Боне, как он смотрит на неё, сколько тепла отдаёт этой маленькой девочке, и она... она отвечает ему взаимностью, она очень сильно любит своего «дядю Хёни». А ведь ты сама всегда говорила мне, что дети — самые чуткие существа на свете, они никогда не станут фальшивить и тянутся только к по-настоящему хорошим, добрым людям. Моё сердце... оно просто окончательно оттаяло под этим напором, Черён. Я пытался держать дистанцию, клянусь тебе, строил стены, но я просто больше не могу контролировать свои собственные чувства к нему. Это сильнее меня. Я очень надеюсь, что ты там, на небесах, всё поймёшь, не станешь держать на меня зла и сможешь меня простить за то, что я пытаюсь снова стать счастливым с кем-то другим. Ты всё равно навсегда останешься для меня самой лучшей, самой преданной на свете, и я никогда, до самого своего последнего вздоха, не забуду то добро, что ты для меня сделала. Феликс медленно поднялся со скамейки, чувствуя, как после этой тяжёлой, обнажённой исповеди с его души словно спала колоссальная, давящая многолетняя глыба вековой вины, уступая место чистому, прозрачному покою. Он в последний раз ласково погладил пальцами прохладный камень надгробия, мысленно прощаясь с прошлым, развернулся и уверенным шагом направился к выходу с территории кладбища, на ходу выбрасывая охапку завядших старых цветов в придорожный мусорный контейнер. У самых кованых ворот, прислонившись спиной к крылу своего автомобиля, его терпеливо ждал Хёнджин; мужчина заметно переминался с ноги на ногу от холода, пряча руки в карманах длинного пальто, но стоило Феликсу показаться на аллее, как в глазах хирурга мгновенно вспыхнула глубокая, трепетная тревога. Хван стремительно сделал несколько шагов навстречу блондину, внимательно всматриваясь в его слегка покрасневшие от недавних слёз глаза и пытаясь уловить малейшие изменения в его душевном состоянии. — Ликс-а... Ну как ты? Всё в порядке? — негромко, с бесконечной нежностью и заботой в голосе спросил Хёнджин, аккуратно заглядывая ему в лицо. — Тебе не стало плохо? Голова после терапии не разболелась от этого сырого воздуха? Феликс остановился прямо перед ним, чувствуя, как внутри него разливается удивительное, прочное тепло от одного лишь вида этого мужчины, и его губы сами собой тронула мягкая, абсолютно искренняя улыбка. — Да, Хёнджин, всё хорошо, правда, — спокойно, без единой капли прежней настороженности ответил Феликс, уверенно встречая его преданный взгляд. — Мне стало гораздо легче. Мне нужно было поговорить с ней, расставить все точки над «и». Теперь всё встало на свои места. Хёнджин понимающе, с глубоким облегчением кивнул головой, и на его лице расцвела та самая красивая, обезоруживающая улыбка, которая когда-то покорила Феликса в Сиднее. Мужчина плавно развернулся, подошёл к машине и широким жестом открыл перед терапевтом пассажирскую дверь, приглашая его внутрь тёплого, прогретого салона. — Ну тогда пойдём уже, садись скорее, а то на улице совсем похолодало, не хватало тебе ещё простудиться после больницы, — мягко проговорил Хёнджин, придерживая дверцу. — Поехали домой. Наверное, Бона там у Минхо-хёна уже совсем заждалась нас, она ведь обещала показать нам свой новый рисунок для школы. — Поехали, — согласился Феликс, садясь в машину.

***

Спустя ровно неделю, как и планировалось, Феликс и Хёнджин ранним, наполненным прозрачным солнечным светом утром отправились вместе с Боной в её начальную школу. Сентябрь в этом году выдался на редкость милостивым и щедрым: затяжные дожди уступили место ласковому солнцу, так что долгожданные первые школьные соревнования по бегу было решено проводить не в душном, пропахшем резиной закрытом спортзале, а на просторном уличном стадионе, раскинувшемся прямо за главным корпусом. Воздух на стадионе был буквально наэлектризован детским гомоном, свистом физруков и предстартовым волнением, а ярко-зелёное искусственное покрытие беговых дорожек резко контрастировало с синевой чистого неба. Родители толпились на невысоких металлических трибунах, создавая живой, гудящий улей, из которого то и дело доносились подбадривающие крики. Феликс, как самый ответственный и заботливый отец на свете, подошёл к делу во всеоружии, собрав огромный спортивный рюкзак. Он принёс с собой целую литровую бутылку прохладной фильтрованной воды, плотный пакет с домашним овсяным печеньем для быстрого перекуса после финиша и, самое главное, полный комплект чистой сменной одежды, включая сухую футболку и мягкие шорты. Ликс знал, что сразу после окончания забегов всех первоклашек официально отправят домой, а оставаться в той спортивной форме, в которой дочь будет выкладываться на сто процентов и неизбежно вспотеет, было прямым путём к простуде, чего терапевт категорически не мог допустить. Подготовка к старту напоминала священный семейный ритуал, где каждый чётко знал свою роль и вкладывал в действия максимум нежности. Бона в своей яркой спортивной форме нетерпеливо переминалась с ноги на ногу, пока Хёнджин, мягко опустившись перед ней на колени, сосредоточенно и бережно собирал её длинные непослушные волосы в высокий, тугой и идеально ровный хвост, чтобы они во время бега не лезли в глаза и не мешали обзору. Его длинные хирургические пальцы двигались плавно, с отточенной грацией, а Бона лишь послушно замерла, полностью доверяя своему любимому дяде. Стоило Хвану закончить со сложной причёской, как в дело вступил Феликс: он аккуратно, стараясь не задеть ещё бледный шрамик на лбу дочери, надел ей на голову широкую ярко-красную эластичную повязку, которая выгодно подчёркивала её румяные щёки. Блондин ласково заглянул в круглые, полные азарта глаза девочки, слегка приобнял её за хрупкие плечи и строго, но с бесконечной теплотой в голосе произнёс свои напутственные слова. — Так, Бона-я, послушай меня очень внимательно, — Феликс легонько поправил край красной повязки на её лбу. — Самое главное сегодня — будь предельно аккуратной на поворотах дорожки. Я не хочу, чтобы ты упала, содрала коленки или, не дай бог, снова ударилась. Беги в своём темпе, не смотри по сторонам на других детей. Поняла меня, солнышко? — Да, папочка, я всё поняла.Я буду смотреть только вперёд и прибегу быстрее всех! — звонко выкрикнула Бона, забавно надув щёки от важности момента. — Вот и умница, принцесса, — Хёнджин поднялся в полный рост, ободряюще подмигнув девочке и легонько хлопнув её по ладони. — Мы с твоим папой будем стоять прямо у финишной черты и смотреть только на тебя. Давай, покажи им всем, на что способны наши тренировки в парке. Когда из школьных динамиков раздался хриплый голос завуча, объявивший официальное начало соревнований и пригласивший первоклассников занять свои позиции, Бона уверенно кивнула взрослым и изо всех сил помчалась к стартовой линии, сверкая своими новенькими кроссовками. Стоило прозвучать резкому, оглушительному свистку арбитра, как группа маленьких бегунов сорвалась с места, и Бона с первых же секунд развила поразительную, пугающую для её возраста скорость, буквально летя по дорожке, словно маленький стремительный метеор. Самое примечательное заключалось в том, что её папа и дядя Хёни болели за неё, кажется, громче и неистовее, чем все остальные трибуны вместе взятые, полностью забыв о своей взрослой солидности и врачебном этикете. Они пробрались к самому ограждению, перекрикивая оглушительный гул толпы, срывая голоса и отчаянно размахивая руками, привлекая внимание своей маленькой чемпионки. — Бона, давай! Бона, беги, у тебя всё обязательно получится! — во весь голос кричал Феликс, чьи глаза горели безумным, лихорадочным отцовским азартом. — Ещё немного, милая, дожимай! — Давай, Бона-я! Руками работай, вперёд! — вторил ему Хёнджин, сорвав свой обычно бархатный голос до хрипа и едва не переваливаясь через металлический поручень от избытка эмоций. В итоге, после невероятно напряжённой борьбы на последних метрах дистанции, где Бона шла буквально ноздря в ноздрю с каким-то рослым мальчишкой из параллельного класса, девочка пересекла финишную черту второй, завоевав почётное серебро. Феликс в эту секунду испытал такой колоссальный, умопомрачительный прилив гордости и облегчения, что его разум на мгновение полностью отключился под воздействием бушующих эмоций. Мужчина, не помня себя от счастья и оглушительного восторга, резко развернулся к стоящему рядом Хёнджину и со всего размаху, крепко заключил его в объятия на глазах у сотен удивлённых родителей, учителей и одноклассников. Он уткнулся лицом в широкое плечо хирурга, шумно выдыхая и сжимая его куртку пальцами, полностью растворившись в этом общем, чистом триумфе их маленькой семьи. Хёнджин от такой внезапной, публичной любезности на секунду опешил, его тело привычно замерло, но уже через мгновение он мягко улыбнулся и крепко прижал блондина к себе в ответ, чувствуя, как внутри всё затапливает абсолютное счастье. Бона, тяжело дыша и вытирая пот со лба, подошла к ним ближе и застыла в самом настоящем шоке, широко округлив свои пуговки-глаза; ведь обычно её папа всегда держался с «дядей Хёни» подчеркнутую вежливость, сдержанно и никогда не позволял себе столь бурных физических контактов на людях. Похоже, даже в её маленькой, но очень смышлёной детской голове именно в этот солнечный день начали зарождаться первые, вполне осознанные подозрения о том, что между этими двумя мужчинами происходит нечто гораздо большее, чем просто старая больничная дружба. Феликс, поймав на себе этот пристальный, изучающий и не по-детски проницательный взгляд дочери, мгновенно пришёл в себя, осознав, что натворил под влиянием секундного эффекта. Он густо, стремительно покраснел до самых кончиков ушей, смущённо кашлянул и поспешно отстранился от Хёнджина, лихорадочно поправляя свою куртку и пытаясь сделать самый безразличный вид, на какой только был способен терапевт. — Ой... Бона-я, прости, мы просто... мы так сильно за тебя переживали, что я немного потерял контроль, — неловко забормотал Феликс, присаживаясь перед дочерью на корточки и протягивая ей бутылку с водой. — Ты просто невероятная молодец, вторая во всей школе! Я так сильно тобой горжусь, у меня слов нет. Держи, попей скорее, ты вся горячая. — Папа, а почему ты дядю Хёни так крепко обнял? Вы теперь... помирились окончательно? — напрямую, со всей детской непосредственностью спросила Бона, делая жадный глоток воды и переводя хитрый взгляд с отца на хирурга. Хёнджин, заметив, как Феликс от этого вопроса готов был буквально сквозь землю провалиться от неловкости и стыда, мягко и профессионально замял эту щекотливую ситуацию, спасая своего любимого блондина от дальнейшего допроса. Он весело рассмеялся, ласково растрепал высокий хвост девочки и легонько подтолкнул её в сторону судейской палатки, где как раз начинали выстраивать первоклашек для торжественной церемонии. — Так, молодая леди, отставить каверзные вопросы, марш на награждение, тебя там уже заждались, — с доброй улыбкой скомандовал Хёнджин, подмигивая Феликсу. — Давайте сделаем так: сейчас ты получаешь свою заслуженную серебряную медаль, папа переодевает тебя в сухую одежду, и мы все вместе едем в тот самый семейный ресторан с большой игровой зоной. Сегодня я официально угощаю нашу великолепную победительницу любыми десертами, какими она только пожелает! Устроим настоящий пир! — Ура! Ресторан! Дядя Хёни, ты лучший! — радостно закричала Бона, мгновенно позабыв обо всех своих подозрениях, и со всех ног помчалась занимать своё почётное второе место на пьедестале. Феликс медленно поднялся с корточек, бросая на Хёнджина взгляд, полный бесконечной благодарности и немого обожания, понимая, что этот мужчина действительно стал для них надёжной, незаменимой опорой, способной защитить их маленькую вселенную от любых неловких бурь. Торжественная церемония награждения на школьном стадионе прошла с поистине королевским для первоклашек размахом: под бурные, нескончаемые аплодисменты родителей Бона поднялась на вторую ступеньку пьедестала, сияя от безграничной детской гордости. Директор школы лично вручил ей блестящую серебряную медаль на широкой синей ленте и красиво оформленный диплом в плотной папке. Едва они успели отойти в сторонку к трибунам, Феликс, чьё отцовское сердце буквально переполнялось нежностью и гордостью, присел перед дочерью и бережно вложил в её маленькую, тёплую ладошку несколько хрустящих крупных купюр. Это была её первая официальная, честно заработанная премия за спортивные достижения, её личный маленький капитал, который папа подарил ей в качестве поощрения за невероятное усердие и стойкость. Девочка, бережно прижимая к груди диплом и победно звеня медалью на шее, запрыгала от абсолютного восторга, пообещав спрятать эти деньги в свою самую секретную копилку в виде фарфорового кота. После того как Феликс заботливо переодел дочку в сухую, пахнущую домашним кондиционером чистую одежду, вся компания дружно погрузилась в тёплый салон автомобиля и направилась в тот самый уютный семейный ресторан, который Хёнджин обещал в качестве главного приза за её триумф. Заведение встретило их привычным, обволакивающим уютом: мягкие диваны горчичного оттенка, приглушённый свет низко свисающих абажуров и доносящийся со стороны кухни аппетитный аромат поджаренного на гриле мяса. Как только официант принял заказ, Бона, измотанная и жутко проголодавшаяся после сумасшедшего физического напряжения на беговой дорожке, буквально в один миг уплела огромный, сочный бургер с хрустящим картофелем фри, умудрившись снова испачкать соусом кончик носа. Едва расправившись с едой и наспех сделав несколько больших глотков яблочного сока, маленькая непоседа, весело звеня своим серебряным трофеем, мгновенно умчалась штурмовать многоуровневые лабиринты и сухие бассейны в изолированной детской игровой зоне. Взрослые мужчины, оставшись наедине в мягкой тишине своего уединённого столика у окна, сделали глубокий выдох, заказывая у подошедшего официанта две чашки крепкого ароматного кофе и пару порций классического нежного чизкейка, украшенного веточками свежей мяты и каплями черничного сиропа. В воздухе между ними воцарилась тёплая, умиротворяющая атмосфера, в которой больше не было места недомолвкам, а каждый взгляд Хёнджина, устремлённый на Феликса, буквально дышал невысказанным, трепетным обожанием. — Знаешь, Ликс, смотря сегодня на то, как Бона рвалась к финишу, я в очередной раз поймал себя на мысли, какая она у тебя невероятно целеустремлённая, — негромко, с мягкой улыбкой заговорил Хёнджин, неторопливо помешивая ложечкой густую молочную пенку в своей чашке капучино. — Она ведь бежала так, будто от этого зависела судьба всей планеты, зубами за эту победу цеплялась. Настоящий боец. Бона растёт точно такой же талантливой, яркой и упорной во всём, как и ты сам, Феликс. У неё твоя поразительная харизма и эта способность приковывать к себе взгляды людей. — Да что ты такое говоришь, Хван, какой из меня великий спортсмен, не преувеличивай, — Феликс смущённо улыбнулся, и на его щеках, усыпанных золотистыми веснушками, снова проступил едва заметный румянец от такой открытой похвалы. — На самом деле, в плане бега и активности она вся в маму, абсолютно, до единой черты характера. Я ведь в её возрасте вообще никогда в жизни не участвовал ни в каких спортивных соревнованиях или эстафетах, для меня это всегда было чем-то далёким. Моей главной стихией в школе были исключительно скучные научные Олимпиады по географии и биологии.Вот её мама действительно была невероятно активной, живой и спортивной девушкой, у неё в родительском доме вся детская комната была буквально сверху донизу развешана всякими кубками, памятными дипломами и золотыми медалями за лёгкую атлетику. Так что Бона унаследовала этот взрывной темперамент и скорость прямиком от неё, тут моей заслуги нет ни капли. Хёнджин очень мягко, понимающе улыбнулся, и в его тёмных глазах промелькнуло глубокое уважение к тому, как бережно и спокойно Феликс теперь хранит память о покойной супруге, без прежней удушающей боли и надрыва в голосе. — Ну, теперь мне абсолютно понятно, в кого наша Бона растёт такой стремительной чемпионкой, — тихо отозвался Хван, отламывая десертной вилочкой кусочек нежного творожного пирога. — Гены — действительно удивительная вещь, против них не пойдёшь. Но твоё упорство в ней тоже есть, я вижу это по тому, как она сосредоточенно учится писать иероглифы. После этого разговора между ними на какое-то время повисла минутная, глубокая тишина, но эта пауза больше не пугала их, она была наполнена ровным, комфортным уединением двух людей, которые наконец-то обрели общий берег. Хёнджин задумчиво крутил в пальцах фарфоровую ручку чашки, его взгляд то и дело опускался на расслабленные ладони Феликса, лежащие на столе, а внутри хирурга нарастало сильное, непреодолимое желание продлить этот идеальный день как можно дольше. Мужчина слегка подался вперёд, сокращая расстояние между ними, и его голос зазвучал чуть тише, приобретая робкие, просительные нотки, словно он спрашивал разрешения на величайшую ценность в мире. — Феликс... послушай, у меня к тебе есть одно маленькое предложение, если ты, конечно, не против, — Хёнджин робко заглянул в глаза блондина, слегка прикусив губу от подступившего волнения. — Может быть... мы могли бы после ресторана поехать домой к вам вместе? Я бы очень хотел сегодня побывать у вас в гостях, просто посидеть в домашней обстановке, помочь Боне разобрать её подарки, может, приготовить вместе какой-нибудь лёгкий ужин. Ну, мне кажется, это было бы действительно здорово. Что думаешь? Феликс от такой внезапной, но такой долгожданной и естественной просьбы лишь тепло, искренне рассмеялся. Он посмотрел на Хёнджина с такой абсолютной, доверчивой нежностью, что у хирурга в груди перехватило дыхание. — Конечно, Хёнджин, господи, о чём ты вообще спрашиваешь, — улыбнулся Ликс, накрывая своей ладонью его длинные пальцы и легонько сжимая их в знак полного согласия. — Конечно, поехали вместе к нам. Бона, я уверен, будет просто на седьмом небе от счастья, если её любимый «дядя Хёни» проведет с ней этот победный вечер и поможет ей возиться с игрушками. Да и я... я тоже буду очень рад, если ты останешься с нами подольше. Нам давно пора привыкать к тому, что ты — неотъемлемая часть нашего дома. Хёнджин от этих слов почувствовал себя так, словно выиграл самый главный бой в своей жизни; его лицо озарилось счастливой, сияющей улыбкой, а сердце застучало в ровном, уверенном ритме возвращённого дома, который они теперь обязательно построят заново, кирпичик за кирпичиком.

***

Вечер подкрался к Сеулу незаметно, укутывая многоэтажные кварталы прохладными сиреневыми сумерками и зажигая мириады неоновых огней вдоль ровных дорог. Когда утомлённая, но бесконечно довольная компания наконец добралась до дома, Бона, едва переступив порог родной квартиры, устроила самый настоящий победный танец прямо в прихожей. Узнав ещё в машине, что их любимый «дядя Хёнджин» не просто завезёт их домой, а останется в гостях на весь вечер, девочка буквально прыгала до потолка от абсолютного, беспричинного детского счастья, звеня своей новенькой медалью как праздничным колокольчиком. Пока Феликс, напевая себе под нос какую-то легкомысленную мелодию, доставал из кладовой инструменты, чтобы закрепить на стене в гостиной специально купленную накануне пробковую доску достижений, Хёнджин с готовностью взял на себя роль аниматора. Хирург, полностью позабыв о своей строгой больничной солидности, со смехом опустился прямо на мягкий ковёр в детской комнате, послушно вовлекаясь в придуманную Боной сложную игру с мягкими игрушками и конструктором, где ему досталась роль главного защитника сказочного замка. Процесс монтажа памятного уголка занял не более двадцати минут, и вскоре Феликс позвал всех в гостиную, чтобы торжественно открыть их общую семейную галерею славы. Стены комнаты, выкрашенные в мягкий пастельный оттенок, словно ожили, когда мужчины вместе с Боной принялись бережно закреплять на новенькой доске первые важные вехи её школьной жизни. Феликс с особенной, трепетной аккуратностью приколол по центру яркую, глянцевую фотографию с праздничного концерта на открытии школы, где Бона стояла в белоснежном платье с микрофоном в руках, похожая на маленького ангела. Чуть ниже, заняв своё законное триумфальное место, разместились сегодняшняя блестящая серебряная медаль на синей ленте и плотный диплом за забег, а рядом расположилась её главная гордость — аккуратно оформленная в рамочку грамота за лучший рисунок в классе, изображающий их большой, цветущий сад. Хёнджин, стоя позади Феликса, не переставал восхищённо рассматривать каждый экспонат, засыпая маленькую художницу ворохом искренних, тёплых похвал. — Бона-я, ну ты только посмотри на эту красоту, у меня просто слов нет, — Хёнджин восхищённо покачал головой, переводя взгляд с рисунка на замершую от гордости девочку. — Твой рисунок — это же настоящий шедевр, тут такие живые цвета, такие ровные линии! А медаль... Медаль блестит так ярко, что затмевает все мои медицинские дипломы вместе взятые. Ты у нас не просто первоклассница, ты самая настоящая звёздочка, которая умеет абсолютно всё на свете. — Ну па-а-апа, ну дядя Хёни, хватит меня так сильно хвалить, а то у меня уже щёки горят, как помидоры! — смущённо запищала Бона, забавно прикрывая лицо ладошками и пряча восторженную улыбку, пока её ушки стремительно окрашивались в нежно-розовый цвет от такого пристального внимания взрослых. — Ничего не хватит, ты заслужила каждое слово, труженица наша, — Феликс ласково потрепал дочку по волосам, а затем повернулся к Хёнджину, и в его медовых глазах промелькнула озорная искра. — Раз уж наша чемпионка сегодня так проголодалась, а заказанный нами сет суши приедет только через час, как насчёт того, чтобы устроить кулинарный поединок? Давайте вместе испечём тот самый сладкий песочный пирог с ягодной начинкой, о котором Бона просила ещё на прошлых выходных? Идея была встречена дружным, оглушительным одобрением, и вся компания дружно переместилась на просторную, залитую мягким светом точечных ламп кухню, где воздух мгновенно наполнился предвкушением праздника. Бона с готовностью придвинула к высокому кухонному острову свой деревянный стульчик-подставку, нацепила маленький передник с забавными котятами и замерла в ожидании указаний, готовая постигать тонкое искусство выпечки. В этом деле Феликс был бесспорным, признанным мастером: его движения, когда он доставал из холодильника сливочное масло, отмерял на весах идеальное количество просеянной муки и раскатывал тесто, были точными, уверенными и завораживающе грациозными. Бона изо всех сил старалась помогать отцу, сосредоточенно перетирая пальцами масляные кусочки с сахаром, то и дело пачкая свой аккуратный носик белой пудрой, что вызывало у Хёнджина, занятого мытьём свежих ягод, тихий, искренний восторг. — Так, Бона-я, теперь смотри очень внимательно и делай пальчиками вот так, нежно-нежно, чтобы тесто получилось воздушным и рассыпчатым, как пух, — Феликс бережно накрыл своими ладонями маленькие ручки дочери, показывая правильные движения. — Перемешивай сливочную массу с мукой без лишнего нажима. Секрет идеального пирога кроется в терпении и любви, которую ты в него вкладываешь. Видишь, как комочки становятся однородными? — Смотри, папа, у меня получается! Я сама делаю настоящее тесто! — радостно защебетала девочка, усердно работая пальчиками в глубокой миске. — Дядя Хёни, посмотри, какая я уже взрослая! — Вижу, малышка, ты справляешься просто на твердую пятёрку с плюсом, — Хёнджин мягко улыбнулся, вытирая вымытую спелую чернику бумажным полотенцем и аккуратно выкладывая её в пиалу. — Из меня-то повар, честно говоря, никудышный, на кухне я умею только ножом орудовать, да и то по-хирургически. Так что я сегодня у вас на побегушках, полностью подчиняюсь командам шеф-повара Ли Феликса. Феликс весело, заливисто рассмеялся от этого признания, и его смех, глубокий, бархатный и такой бесконечно родной, заставил сердце Хёнджина пропустить удар от зашкаливающего чувства абсолютного, безмятежного счастья. Блондин подошёл ближе к хирургу, забирая у него пиалу с готовыми ягодами, и на секунду прижался своим плечом к его груди, безмолвно делясь тем теплом, которое теперь прочно поселилось в их общем доме. Процесс приготовления двигался легко и слаженно, окутывая кухню атмосферой умиротворения, пока за окном окончательно сгущалась тёплая сеульская ночь, обещая им впереди ещё много таких уютных, наполненных любовью семейных вечеров. Как только Феликс с отточенной, мягкой грацией профессионального кулинара отправил форму с будущим пирогом в раскалённое, дышащее жаром нутро духовки и выставил таймер, в прихожей раздался заливистый, дребезжащий трель дверного звонка. Хёнджин, не дожидаясь лишних слов, стремительно направился в коридор, чтобы встретить доставщика и забрать долгожданный ужин. Распахнув массивную входную дверь, хирург невольно вздрогнул от ворвавшегося в подъезд промозглого, сырого сквозняка: на пороге стоял насквозь промокший, несчастный курьер в потемневшей от влаги форменной куртке, с которой прямо на коврик уныло стекали крупные, тяжёлые капли воды. Оказалось, на улице буквально за считанные минуты, пока они возились с тестом на уютной кухне, разверзлись небесные хляби и хлынул плотный, косой осенний ливень, заставший бедного парня врасплох прямо на его двухколёсном мопеде. Хёнджин, испытывая чисто человеческое сострадание, быстро оплатил заказ через терминал, оставил курьеру весьма щедрые, округлившие от удивления его глаза чаевые и, пожелав ему поскорее обсохнуть, вернулся обратно на кухню, бережно прижимая к груди объёмистый, пахнущий имбирём и кунжутом термопакет с суши. Вся компания дружно устроилась вокруг кухонного острова, и наступил момент долгожданного, праздничного ужина, проходящего в атмосфере абсолютного, ничем не замутнённого уюта. Бона, чьи глаза горели голодным блеском после изнурительных школьных соревнований, была на седьмом небе от счастья, ловко орудуя детскими учебными палочками и с аппетитом уничтожая один ролл за другим. За столом звенел лёгкий стук фарфоровой посуды, но посреди этой семейной идиллии маленькая непоседа вдруг замерла с приподнятыми палочками, перевела свой хитрый, не по-детски проницательный взгляд с отца на хирурга и выдала мысль, которая заставила воздух в комнате мгновенно наэлектризоваться. — Папа, дядя Хёни, а я вот заметила, что вы сегодня как-то очень сильно сблизились, прямо не как раньше, — Бона забавно склонила голову набок, устремляя на взрослых свои чистые, пытливые пуговки-глаз. — Раньше, когда дядя приходил, вы всегда разговаривали так официально, вежливо, будто на приёме в больнице, а сегодня на стадионе вы даже обнимались у всех на виду. Вы что, скрываете от меня какой-то секрет? Феликс от такой обезоруживающей, бьющей прямо в цель детской прямоты мгновенно поперхнулся чаем, и его бледные, усыпанные веснушками щёки в ту же секунду залил густой, пунцовый румянец, стремительно доползший до самых кончиков ушей. Он судорожно опустил палочки на стол, лихорадочно пытаясь взять себя в руки и придумать максимально правдоподобное, безобидное объяснение для своей слишком догадливой дочери, чтобы не выдать ту бурю чувств, что бушевала в его сердце. — Бона-я, ну что за глупости ты придумываешь, господи, — смущённо, стараясь придать голосу строгие отцовские нотки, забормотал Феликс, уводя взгляд в сторону окна. — Никакого секрета тут нет, просто мы все сегодня безумно обрадовались за твою победу. Это были эмоции, вот мы на радостях и обнялись, как старые друзья. А так... мы с дядей Хёнджином вообще-то всегда были близкими, дружными людьми, просто не показывали этого так шумно. Кушай давай, а то всё остынет. Хёнджин, едва сдерживая понимающую, нежную улыбку при виде того, как очаровательно паникует и краснеет его любимый терапевт, поспешно пришёл к нему на выручку, решив гроссмейстерски перевести внимание маленькой следовательницы на более приятные вещи. Он аккуратно подхватил своими палочками самый большой, аппетитно похрустывающий жареный ролл в золотистой панировке темпура и бережно переложил его в тарелку девочки, заговорщицки подмигнув ей. — Твой папа совершенно прав, принцесса, мы просто разделили твой большой триумф, — мягко, с вкрадчивой бархатцей в голосе произнёс Хёнджин, сглаживая углы. — Давай-ка лучше налегай на свои любимые горячие суши, ты сегодня совершила настоящий подвиг на беговой дорожке и потратила кучу сил. Кушай, чемпионка, ты у нас лучшая. Бона удовлетворенно, по-детски доверчиво кивнула, мгновенно переключаясь на предложенное лакомство, и больше не стала задавать никаких каверзных вопросов, позволив взрослым мужчинам одновременно, синхронно выдохнуть скопившийся в лёгких горячий воздух. После сытного ужина, когда таймер духовки оповестил об окончании выпечки, а сам песочный пирог успел окончательно остыть и настояться, покрывшись идеальной ягодной глазурью, они устроили душевное чаепитие. Малышка Бона была до краёв наполнена впечатлениями этого сумасшедшего, счастливого дня: её утомлённое тело обмякло, веки начали смыкаться сами собой под влиянием тепла, и Феликс, бережно подхватив дочку на руки, унёс её в детскую комнату, чтобы уложить спать. Он помог ей переодеться в любимую пижаму, укрыл мягким одеялом до самого подбородка, оставив нежный поцелуй на макушке, прошептал самое ласковое «спокойной ночи, моё солнышко» и тихонько прикрыл за собой дверь, возвращаясь в гостиную. Хёнджин в это время уже стоял в прихожей, медленно натягивая свое длинное тёмное пальто и мысленно готовясь покинуть этот тёплый, ставший для него священным кокон семейного счастья, чтобы вернуться в свою пустую, холодную квартиру. Но стоило Феликсу сделать шаг ему навстречу, как за панорамным окном гостиной внезапно, словно по чьей-то невидимой указке, раздался оглушительный, раскатистый и пугающий своей мощью гром, от которого задрожали стёкла в рамах. Мужчины одновременно вздрогнули и синхронно повернули головы к окну, за которым разыгралась настоящая филигранная драма природы: угольно-чёрное осеннее небо то и дело разрывали ветвистые, мертвенно-бледные вспышки молний, а шквалистый, дикий ветер с такой силой швырял потоки ледяной воды в стёкла, что казалось, будто весь Сеул сейчас смоет этим безумным потопом. — О ёмае... Ну и дела, какая же всё-таки капризная, непредсказуемая у нас в этом году осень, — потрясённо прошептал Феликс, подходя ближе к стеклу и с тревогой вглядываясь в бушующий снаружи мрак, где гнулись до самой земли вековые деревья. — Там же буквально светопреставление началось, ни один здравомыслящий таксист в такую глухую темень и шторм ловить заказ не станет, да и видимости на дорогах никакой. Хёнджин... послушай, на улице творится настоящий ад, штормит не на шутку. Я думаю, что в такую погоду будет гораздо лучше и безопаснее, если ты... если ты останешься сегодня ночевать у нас. Хёнджин от такого внезапного, ошеломляющего предложения замер на полуслове, так и не успев застегнуть последнюю пуговицу на пальто, и в его тёмных глазах вспыхнуло неподдельное, детское удивление, смешанное с робкой, ликующей надеждой. Он пристально посмотрел на Феликса, пытаясь отыскать в его лице хоть тень сомнения или вежливой формальности, но блондин смотрел на него открыто, тепло и с той абсолютной уверенностью, которая не оставляла места для отступления. — Ликс... ты это сейчас серьёзно? Правда? — тихо, словно боясь спугнуть это хрупкое мгновение, спросил Хёнджин, и его голос заметно дрогнул от подступившего к горлу волнения. — Ты действительно не против, если я останусь здесь, с вами, до самого утра? Я... я совершенно не хочу стеснять твой покой или доставлять неудобства. — Конечно серьёзно, глупый ты хирург, — Феликс тепло, невероятно мягко улыбнулся, делая шаг вперёд и уверенными руками помогая Хёнджину стянуть пальто с широких плеч, возвращая его на вешалку. — Я никогда не выгоню тебя в такой шторм. Я абсолютно, полностью не против. Твоё место теперь здесь, с нами, и никакой стихии не изменить этого. Ложись спать в гостиной на диване, а я сейчас принесу тебе самое тёплое одеяло. Добро пожаловать домой, Хёнджин. Хёнджин проводил уходящего в спальню Феликса долгим, заворожённым взглядом, и на его лице заиграла мягкая, едва заметная улыбка, отражающая всю ту невероятную гамму чувств, что бурлила у него в груди. Мысль о том, как быстро, безоговорочно и естественно Ликс снова принял его в свою устоявшуюся, оберегаемую от чужих глаз жизнь после стольких лет разлуки, казалась Хвану прекрасным, почти осязаемым сном наяву. Через пару минут Феликс вернулся в полумрак гостиной, бережно неся в руках объёмистую стопку из пушистого флисового одеяла, большой ортопедической подушки и комплекта своей домашней одежды — мягкой хлопковой футболки и свободных серых спортивных штанов, которые Хёнджину, обладавшему более высоким ростом, явно должны были оказаться слегка коротковаты. Вместе они быстро и слаженно превратили просторный угловой диван горчичного цвета в по-настоящему уютное, манящее спальное место, аккуратно расправив простыню и взбив подушку. В комнате царил интимный, обволакивающий полумрак, нарушаемый лишь всполохами далёких молний за окном и мягким сиянием небольшого торшера в углу, а в воздухе витал тонкий, едва уловимый аромат песочного ягодного пирога, смешанный с запахом дорогого парфюма Хёнджина. Когда последние штрихи были наведены, Хёнджин медленно опустился на край застеленного дивана и почувствовал, как внутри него с новой, сокрушительной силой вспыхнуло непреодолимое, дикое желание коснуться этого хрупкого, веснушчатого мужчины, стоявшего прямо перед ним. Его взгляд, потемневший от внезапно нахлынувшей, густой страсти, приковался к полным губам Феликса, и хирург, не в силах больше сдерживать рвущееся наружу глухое томление, негромко попросил его подойти ещё ближе. Блондин послушно сделал шаг вперёд, намереваясь что-то спросить, но не успел произнести ни единого звука, так как тут же оказался в плену широких, сильных и надёжных рук, которые собственническим жестом обвили его за талию. Феликс лишь смущённо, с тихим прерывистым вздохом обнял его в ответ, обвивая своими тонкими руками широкую шею хирурга, и с лёгкой, немного растерянной улыбкой заглянул в его бездонные тёмные глаза. — Хёнджин... ну и чего это ты вдруг задумал? — шёпотом, стараясь не разбудить спящую в соседней комнате дочь, спросил Феликс, чувствуя, как от такой внезапной близости его сердце начинает выстукивать бешеный ритм. — Мы же только что застелили тебе постель. Ты разве не собираешься ложиться спать? — Ликс-а... я просто безумно хочу поцеловать тебя прямо сейчас, — прямо, без утайки и фальшивых намёков выдохнул Хёнджин, и его горячее дыхание обожгло чувствительную кожу на шее блондина. — Извини, но у меня внутри всё буквально горит, когда ты стоишь так близко. — Боже, Хван... не обязательно об этом каждый раз так официально предупреждать, — Феликс едва заметно, согласно кивнул, и его ресницы дрогнули, скрывая затуманенный взгляд под пеленой смущения. — Если хочешь — просто сделай это. Хёнджин коротко, благодарно кивнул и, больше не теряя ни секунды драгоценного времени, вовлёк его в глубокий, обжигающий поцелуй, заставив весь остальной мир за пределами этой тёмной гостиной окончательно перестать существовать. Мужчина плавно закрыл глаза и с нарастающей, голодной настойчивостью потянул Феликса к себе ближе, сминая его губы в требовательной, невероятно чувственной ласке под аккомпанемент очередного раскатистого, оглушительного удара грома за окном. Феликс беззвучно охнул, открывая рот навстречу этому напористому движению, и ответил на поцелуй со всей скопившейся внутри страстью, полностью отдаваясь сладкому моменту и вплетая свои пальцы в густые тёмные волосы хирурга. Чёрт... В какой-то момент блондин окончательно потерял равновесие и пошатнулся, когда Хёнджин, крепко перехватив его за талию своими сильными пальцами, с силой потянул его на себя, заставляя Феликса опуститься прямо на свои крепкие бёдра. Поцелуй мгновенно изменил свой характер, становясь более глубоким, влажным и откровенно сексуальным; их языки сплетались в каком-то безумном, лихорадочном ритме, а из груди Феликса то и дело вырывались тихие, рваные вздохи, которые Хёнджин жадно ловил своими губами. Хирург медленно, не разрывая обжигающего контакта, откинулся назад на мягкие подушки дивана, увлекая блондина за собой и заставляя его полностью накрыть своё тело сверху. Феликс, поймав этот порыв, улыбнулся прямо в поцелуй и, упершись ладонями в широкую грудь Хёнджина, продолжал доминировать сверху, дразняще очерчивая кончиком языка контур чужих пухлых губ и заставляя мужчину глухо, утробно рычать от нахлынувшего удовольствия. Горячие ладони Хвана скользнули под край домашней футболки Феликса, обжигая его обнажённую поясницу и поднимаясь выше по позвоночнику, сминая кожу и прижимая терапевта к себе так плотно, что между ними не осталось ни единого миллиметра воздуха. Но посреди этого бушующего океана страсти и взаимного притяжения, прямо между очередными тяжёлыми звуками грозовых раскатов, до ушей мужчин вдруг донеслись едва уловимые, хрупкие и шлёпающие звуки маленьких босых ступней об деревянный пол коридора. Этот тихий звук подействовал на влюблённых как ушат ледяной воды: они в ту же секунду нервно, испуганно отстранились друг от друга, едва не ударившись лбами в панике, и Феликс судорожно перекатился с бёдер Хёнджина на свободную половину дивана. Они лихорадочно принялись оправлять одежду, взъерошивать волосы и делать максимально непринуждённый, обыденный вид, будто они просто сидели рядом глубокой ночью и тихо обсуждали рабочие моменты клиники, хотя их тяжёлое, рваное дыхание и пылающие лица выдавали их с потрохами. Через мгновение из темноты коридора в тусклый круг света от торшера робко шагнула заспанная Бона; девочка стояла, смешно жмурясь от света, в своей пижаме с котятами и крепко прижимала к груди своего старого плюшевого зайца с оторванным ухом. Она уставилась на мужчин своими огромными, затуманенными сном глазами, совершенно не подозревая о той бурной, интимной сцене, которая разворачивалась здесь буквально три секунды назад, ведь для неё папа и «дядя Хёни» всё ещё оставались просто хорошими друзьями. — Папочка... дядя Хёни... а вы почему не спите? — тихо, сонным голоском спросила Бона, делая несколько шагов к дивану и волоча зайца за лапу по ковру. — Там на улице так сильно бабахает... Мне страшно в комнате одной. Пап, можно мне сегодня поспать с тобой в твоей кровати? — Ох, Бона-я, конечно, конечно, солнышко моё, иди скорее ко мне, — Феликс сразу же, без секундного колебания согласился, облегчённо выдыхая и распахивая свои объятия навстречу дочери, чтобы окончательно скрыть своё смущение и выровнять пульс. — Иди сюда, маленькая моя. Ты сильно испугалась этого грохота, да? Ну тише, тише, папа рядом, всё хорошо. Девочка с готовностью забралась на диван, забираясь на колени к отцу и утыкаясь носом в его плечо, чувствуя себя в полной, абсолютной безопасности под защитой родного человека. Феликс ласково гладил её по спине, бросая на Хёнджина быстрый, виноватый и одновременно безумно весёлый взгляд из-под своих светлых челок. Хирург, чьё сердце всё ещё готово было выпрыгнуть из груди от прерванного на самом интересном месте поцелуя, нервно, прерывисто кивнул головой, пытаясь вернуть лицу профессиональное спокойствие и скрыть выступившую на лбу испарину. — Да, Бона-я, гром сегодня действительно очень громкий, — Хёнджин постарался, чтобы его голос звучал как можно более ровно и естественно, хотя внутри него всё ещё бушевал пожар. — Так что бегите-ка вы оба в спальню, укладывайтесь поудобнее, а я тут как раз посторожу ваш покой в гостиной. Бона лишь сонно кивнула в ответ на слова хирурга, крепче сжимая своего зайца, и Феликс, бережно подхватив её на руки, поднялся с дивана, бросая на прощание Хёнджину многозначительный взгляд, который заставил сердце мужчины снова забиться в предвкушении их общего счастливого будущего. Прошло не менее получаса, прежде чем Феликс, окончательно усыпив Бону и дождавшись, пока её дыхание станет глубоким, размеренным и абсолютно спокойным, тихонько выскользнул из спальни. Он бережно притворил за собой дверь, стараясь, чтобы петли не издали ни единого лишнего звука в этой звенящей ночной тишине, и на цыпочках направился обратно в гостиную. Хёнджин, как и следовало ожидать, не спал; он лежал на спине, подложив одну руку под голову, и заворожённо смотрел в потолок, на котором плясали блёклые тени от непрекращающегося за окном ливня. Хирург ждал его, чутко ловя каждый шорох в квартире, и стоило светлой фигуре Феликса показаться в проёме, как его лицо мгновенно озарилось мягким, приветливым светом. Блондин без лишних слов подошёл к дивану, грациозно опустился на свободный край и аккуратно лёг рядом, укутываясь в то же пушистое флисовое одеяло. Хёнджин тут же собственническим, но невероятно трепетным движением потянулся к нему, обнимая со спины и прижимая к своей широкой груди, словно обретя наконец свой самый главный, давно потерянный причал. Они просто лежали в обнимку несколько минут, слушая, как за стеклом беснуется капризная сеульская осень, и Хёнджин вдруг тихо, досадливо фыркнул прямо в пушистую макушку блондина, не выдержав нахлынувшего чувства комичности всей их недавней ситуации. — Вот уж действительно, Бона появилась ну совсем не вовремя... — негромко, с шутливой обидой в голосе прошептал Хёнджин, сильнее сжимая руки на талии Феликса и утыкаясь носом в его шею. — На самом интересном месте, Ликс. У неё просто потрясающее точное чутьё на такие моменты, я поражён. Феликс тихо, заливисто рассмеялся, и этот грудной, бархатный смех мягкой вибрацией отозвался в теле держащего его мужчины, согревая комнату лучше любого обогревателя. Он поудобнее перехватил чужие ладони, переплетая их пальцы со своими, и согласно покачал головой, прикрывая глаза от накатившего умиротворения. — И вправду, хах, тут не поспоришь, у неё талант разрушать интимную атмосферу, — сквозь улыбку отозвался Феликс, а затем его лицо сделалось чуть более серьёзным, и он глубоко, задумчиво вздохнул. — А если серьёзно... Хёнджин, мне вот действительно интересно, как она в будущем отреагирует на то, что мы вместе? Ей ведь уже семь лет, она всё видит, всё подмечает, как сегодня на стадионе. Рано или поздно нам придётся ей всё рассказать. Хёнджин на мгновение задумался, глядя на то, как полоса бледного света от далёкой молнии очертила точёный профиль Феликса и россыпь его золотистых веснушек на щеке, и уверенно прижал его к себе ещё крепче. — Ну, если пораскинуть мозгами, она точно не будет против, Ликс, — рассудительно, с абсолютной убеждённостью в голосе ответил Хван. — Бона ко мне привязана, мы отлично ладим, и я сделаю всё, чтобы она чувствовала себя самой любимой девочкой на свете. Детское сердце ведь не обманешь, она поймёт, что рядом со мной её папа наконец-то счастлив. — Ну конечно, куда же без этого, — Феликс кивнул с лёгким, безвредным сарказмом, хотя в его голосе проскользнули вполне реальные, тёплые отцовские нотки. — Она просто обожает своего драгоценного «дядю Хёни», ну ещё бы. Знаешь, я иногда ловлю себя на мысли, что даже немного завидую тебе в этом плане. И... скрывать не буду, временами я жутко ревную свою дочку к тебе, когда вижу, как она бежит обниматься с тобой, напрочь забывая про своего ворчливого папу. Хёнджин тихо, хрипло усмехнулся от такого неожиданного признания, и его губы коснулись чувствительной кожи за ухом Феликса, заставляя того мелко вздрогнуть от приятной щекотки. — Глупый ты, Ликс-а, нечего ревновать меня, так ещё и к собственной дочери, — с мягким укором проговорил хирург, ласково поглаживая его по боку. — Моё отношение к Боне — это лишь отражение моей безграничной любви к тебе, ты же это понимаешь? Она — часть тебя, твоё продолжение, поэтому она для меня святыня. Так что твоя ревность тут совершенно беспочвенна. Феликс слегка повернул голову, хитро прищурив свои медовые глаза в полумраке, и на его губах заиграла двусмысленная, дразнящая улыбка, которая мгновенно заставила Хёнджина насторожиться. — Ну да, ну да, пожалуй, ты прав, насчёт дочки мне волноваться не стоит, — протянул блондин, переводя дыхание. — Наверное, мне нужно гораздо больше волноваться за твоих многочисленных коллег в нашей клинике. Хван Хёнджин, ты вообще видел, как эти дамы-хирурги и молодые интерны из ординатуры совсем от тебя не отлипают? Стоит тебе появиться в коридоре, они все как по команде начинают поправлять причёски и строить глазки великому доктору Хвану. Вот где мне действительно стоит держать ухо востро. Хёнджин от этих слов на секунду замер, а затем резко, с неожиданной силой потянул Феликса за плечо на себя, заставляя его развернуться со спины на бок и оказаться лицом к лицу в опасной, обжигающей близости от своих губ. Взгляд старшего мужчины потяжелел, наполняясь лукавым, торжествующим блеском, а дыхание мгновенно перехватило от сладкого осознания услышанного. — Так-так, Ли Феликс... Ты что, сейчас прямым текстом признался, что ревнуешь меня к моим коллегам? — вкрадчиво, с нескрываемым восторгом спросил Хёнджин, заглядывая в самую глубину чужих смущённых глаз. — Правда? Мой строгий, неприступный терапевт действительно изводит себя мыслями о других женщинах рядом со мной? Ну-ка, повтори это ещё раз, мне нужно зафиксировать этот исторический момент. Феликс от такой внезапной смены позиций и пронзительного взгляда Хёнджина снова вспыхнул, чувствуя, как к щекам приливает жар, но отступать было поздно; он лишь упрямо вскинул подбородок, принимая эти правила игры. — Да, представь себе, ревную, Хван Хёнджин! — смело, хоть и немного тише выдохнул Феликс, упираясь ладонями в его крепкую грудь. — Потому что ты у меня слишком видный, талантливый и невыносимо красивый мужчина, а я не собираюсь ни с кем делиться своим законным счастьем. Так что даже не думай смотреть в их сторону, доктор Хван, иначе я быстро переведу тебя на строгий домашний режим. Хёнджин вместо ответа лишь счастливо, победно улыбнулся и снова прильнул к его губам, скрепляя этот шутливый договор самым нежным и долгим поцелуем, в котором больше не было места никаким страхам прошлого.