Из постоянства

      Бечевку — снять с томов, которые должны были отправиться в Митру на согласование. Последняя экспедиция. Всего три тома, но этого хватает, чтобы затянуть запястья до легкого покраснения в месте соприкосновения с жесткими узлами.       Не впервой. Эрвин Смит знает, что делает, когда аккуратно связывает Леви на столе в его собственной комнате. Никто не рискнет зайти в комнату Капитана, даже если из нее будут доноситься взрывы.       — Тебе не больно? — тихий шепот на ухо — как гром, но передергивает так, словно по телу прошла молния. Он мотает головой, неуверенно чувствуя свои собственные пальцы в каком-то довольно странном положении. Эрвин любит всякую хуйню, в этом ему не отказать, но когда он это делает — Леви считает необходимым согласиться. Потому что вряд ли когда-то поймет, насколько мало он знает о мире.       О своем.       О своем внутреннем.       О мире Эрвина.       Об их совместном маленьком мире.       На столе кроме сидящего на столешнице — бутылка джина, едва открытая ради приличия. Эрвин почти не пьет. Леви почти не пьянеет. Нужен только повод, чтобы предложить. Нужен только повод, чтобы согласиться? Спина начнет затекать довольно скоро, а руки уже кажутся ватными. Все же может и перетянул, но сейчас уже поздно думать об этом.       — Как тебе? — тяжелая рука опускается на плотную сеть веревки, властвующей где-то за спиной. Чувствуется только вес. И секундой позже — командирская рубашка. Эрвину нравится властвовать, но знает, что это «дихотомия», как называет это Ханджи. Его власть здесь и его же подчинение. Капитан только чуть поворачивает голову в нетерпении.       И его слышат.       Жесткие узлы мышц скрещенных за спиной рук кажутся чем-то очень монолитным, как скала, но едва Эрвин кончиками пальцев пролетает по ним, как признает для себя новый сорт вещества охмеляющего, опьяняющего. Леви редко приходит к нему голым, и сегодня, возмущаясь, только прошипел, что «голой жопой на столе сидеть не буду», однако в те редкие минуты, редкие часы, когда он перед ним без рубашки — это уже повод признаться.       Признаться, что тело Леви его манит, как кобеля манит течная сука. Хотя черт бы его побрал, если бы он себе позволил такие формулировки. Но другого варианта описать это он не может предположить.       Слишком красив. Слишком приятен. Слишком… эстетичен.       Эрвин видел такие в Королевском дворце в Митре. Высеченные из плотного белого камня ли, или же мрамора — точеные фигуры, но в большинстве — голых девушек и женщин. Король тоже не без греха, что таить.       Скользит рука по шее и это сигнал — игра началась. Началась беспокойно, суетливо. Ощупать каждый хрящ на его гортани, ожидая, когда он запрокинет голову сам. У них веселые игры, но они пугают порой даже самого Эрвина.        Зацепить пальцами плотные узлы на его руках. Притянуть еще ближе, на самый край стола. Он медленно расцепит скрещенные лодыжки и с покорным тихим звуком проскользит. Упрется едва чувствующими пальцами в ремень своего Командующего. И под тихий вздох — влажные губы чуть ниже затылка. Добился своего. Хватая за шею целой ладонью, словно бы крича всем вокруг «мое! Только мое!», но здесь никого нет, кроме тихого зимнего ветра за окном.       Эрвин не будет нежничать. Эрвин не будет ждать.       Не будет жалостливым.       «Я уже взрослый мальчик.» — его объяснения были лаконичны — «Я знаю, зачем ты ко мне приходишь.»       Это не акт насилия, это очередная игра, в которой Эрвин Смит и игрок, и ведущий.       Чуть выше, касаться губами уха, словно бы урвать кусочек, но только очередной шепот в самую голову:       — Ты не против перебраться на кровать?       Как вежливо. Как трепетно. Совсем не схоже с тем, что Леви увидит позже в зеркале — огромные красные пятна, которые приобретут синий цвет за пару часов до обеда…       — Я против. — Выдыхает в неподвижный воздух. Он ждет ответа. И вряд ли он его удовлетворил, но только Леви сейчас вправе распоряжаться ситуацией. И причина почему — в его руках, опустившихся с ремня ниже. У Эрвина большой член, это ему известно. Известно все до мелочей, до каждой мельчайшей венки, но всегда кажется чем-то… новым. Как и новым кажется каждый выдох, которым его одаривает — прицельно в кожу. Как сейчас. Как потом. Как еще через тысячу лет после.       Эрвину достаточно едва отстраниться, отлипнуть от его спины, чтобы холод завоевал кожу. Эта перемена — от мягкой рубашки и до ее отсутствия — заставляет Леви на секунду даже расстроиться, когда через мгновение руки Эрвина опускаются на его руки. А потом — чуть ниже, вслед за чужими руками, что расстегивают ширинку и вытаскивают из белья еще не совсем окрепший, но уже раззадоренный видом Леви член. А ему только это и представляется важным.       Необычно. Когда руки за спиной, сложно что-то делать двумя. А даже если одной — выворот рук несколько неудобный, чтобы ему дрочить, но сжав губы, Леви не остановится. Не остановится, пока сопровождаемая легким полушагом вперед горячая головка не упрется в кожу, чуть выше крестца. Упрется, принося за собой новую горячую волну жаждущих рук. От шеи и ниже, проходя волной кипятка из Штабного душа. Это уже не ветер — это совсем другая стихия. Словно у Эрвина внутри какой-то поток, как горячая река. Становится теплее и Леви выдыхает, успокаиваясь, когда к спине снова прикладывается ткань. Эрвин не даст ему ни упасть, ни задохнуться от холода.       Аккуратные тонкие фрикции, словно бы неумелые, но Леви слишком осторожен, играя только со своими собственными ощущениями, боясь, что будет ими обманут и доставит боль своему…       Кому?       Пальцы царапают ребра, заставляя едва разомкнуть губы, чтобы выдохнуть в каком-то словно бы недовольстве.       — Щекотно! — бурчит Леви, чуть елозя на столе.       — Я понял… — Пальцы отмыкаются от кожи и разочарование заставляет снова сжать губы.       — Верни руки…       — Хорошо… — Столь же покорно и несколько равнодушно говорит Эрвин. Леви неведомо, что Эрвин старается не быть столь очевидным. Слабым ли, жалким, но тем, кто будет если не стонать, то хотя бы слишком уж глупо и глубоко выдыхать. С придыханием. С тремором. Поэтому Эрвин только и может отводить голову в сторону, чтобы хоть на секунду отвлекаться от происходящего.       Он зажимает сначала один сосок — коричневый, небольшой. На накаченной сухой груди он смотрится особенно маняще. Потом, удостоверившись в реакции, второй. Леви напрягает мышцы живота, стараясь пусть и жалко стонать, но хотя бы тихо, не размыкая губ, зажимая челюсти.       Настолько, что завтра они будут болеть как от наиболее активного отсоса, который он когда-либо делал Эрвину.       От каждого стона — идет дрожь по телу. Не от холода, а вот от этого самого, звенящего на самом кончике языка.       — Я… повторюсь. Повторю свой вопрос. — В голове путаются мысли, когда под рукой от неосторожного движения — короткими ногтями впиваться в белую кожу. Оставлять красные потеки, словно бы царапины с настоящей кровью.       — Да, давай… — И Леви перестает стараться. Перестает стараться скрываться. Пытается развернуться, чтобы соскочить со стола. Но только снова упирается пальцами во влажный от смазки член Эрвина. Тот просто перехватывает его за пояс как куклу. Ему совсем не хочется, чтобы Леви видел его в таком состоянии. В таком, совсем не командирском.       Совсем не официальном. Жалком? Вероятно. Но эта игра происходит каждый раз. И каждый раз Эрвин Смит проигрывает. Кому? Самому себе.       Картинка меняется максимально быстро, но вместо того, чтобы плюхнуть его просто лицом в подушку, Эрвин аккуратно опускает его чуть на бок и столь же заботливо — переворачивает на спину. Садится на кровать как какая-то сиделка и у Леви в голове язвительное «доктор, что со мной?».       Мысли перестают быть, когда Эрвин опускается лицом к его лицу.       Словно бы изучает, но здесь уже не достает свет масляного светильника, он словно рассеялся там. Или просто в глазах потемнело? Каждый день видит это лицо и каждый раз удивляется тому, что оно постоянно разное и одновременно одно и то же.       Леви смотрит на него внимательно, чуть с тревогой — волнуется кожа на руках.       — Кажется, сильно все же затянул. — Чуть виновато шепчет он почти в губы Эрвина. И Эрвин чуть отстраняется, собираясь исправлять ситуацию, но чуть приподняться на локтях:       — Нет, я… Я потерплю.       Когда Эрвин обрушивается на него лавиной поцелуев, он осознает, что тот снова проиграл себе самому. Собственное признание оказалось точнее ножа, острее клинка.       — Точно потерпишь? — в каком-то горячем безумии — строчкой поцелуев, рядом укусов, лавиной этой неописуемой… Чего? Леви только быстро кивает, ощущая эти метки, эти символы. Росписи на каждом миллиметре его тела. — Я буду… Быстро.       И действительно, едва с него сходит сумасшествие, так руки тянутся к ремню брюк, к ремням УПМ, столь бережно носимым Леви даже во внеурочное время. Принадлежность. Знак. В нетерпении Эрвин встает на колени на кровать перед ним. Открывающаяся картинка поражает воображение каждый раз. Каждый чертов раз тонкая блядская дорожка, черной ниткой сползающая по самому низу живота туда, ниже — заставляет требовать контролировать себя сильнее. Этот самый миг, когда он едва только стаскивает со своего… любовника?.. штаны — предвкушение. Вожделение. И откинутая гордость.       Леви поднимает на него взгляд, когда чувствует только влажной кожей там, внизу, холод воздуха в своей комнате. Эрвин поднимает на него взгляд, словно ощущая осуждение. Но только в этом нет крайности. Есть только один очередной миг, очередная победа тела над разумом. Леви холодный, спокойный, как воды самой мертвой реки, но даже в этом взгляде исподлобья есть какое-то решение этой проблемы. Это разрешение.       Эрвин знает цену себе и своему времени. Не позволил бы кому-то другому столь бесцеремонно себя тратить. И взгляд — властный, все тот же, но с тонкой поволокой, потому что то, что предстало перед его глазами секунду назад — ему высшая награда. Пальцы как-то беспокойно, абсолютно неосознанно треплют кожаные ремни.       Но в одно мгновение буря внутри унимается.       Желание становится чистым, честным. Прямым и обоюдочитаемым.       Плотным как снег за окном.       Он врывается ледяными осколками снега, острой метелью.       — Я поспешу. — Шепчет снова, едва видит, как пытается выбраться из тугих пут его пленник. Но Леви только откидывает голову назад, ощущая цепкое покалывание в кистях, медленно поднимающееся вверх.       К подставленной шее как к источнику — примыкается чужое горло. Пахнет редким в здешних реалиях запахом парфюма — резко вырывает из неги натянутых на леску поцелуев. Он суетится и одновременно боится. Страх накинуться и перегрызть призывно обнаженное горло. Руки по обе стороны от Леви едва дрожат от напряжения — нельзя на него опереться. Нельзя надавить, но Эрвину совсем невдомек, что быть к нему настолько близко, что бы не было ни капли воздуха между — озорная и отчаянная мечта.       Едва изогнувшись, Эрвин вскользь мажет своим пахучим запахом по его яйцам, по члену, по темным волосам в самом низу живота. Зайтись холодным воздухом, словно опустился на самое ледяного озера. Вскинуть голову в попытках источника тепла. Но горячее дыхание — оттаять, оторваться. Эрвин смотрит в глаза, но сам он словно растворен в пространстве, соткан из запахов собственной смазки, из ветра и влажных медленных движений, взглянуть на которые Леви не имеет права.              Он отлично себе представляет как это выглядит, закрывая глаза. Ладонь Командующего скользит в волосы, заставляя вновь откинуть голову назад, опираясь на собственный каркас лопаток и локтей. Хрупкое создание, но только ладонь скользит по шее, словно боясь ощутить это тепло. Леви отчаянно отдается этим скупым, но чутким движениям. Эрвин его хочет и эту дрожь сложно не ощутить.       Рябью зашедшееся дыхание на ключицах, язык лижущий, алчущий. Жадность — сплошное желание. Когда Эрвин касается губами его живота, он выдыхает, подавляя стон. Надо быть строгим к себе, как к другим, но здесь Эрвин не требует от него такой дисциплины и ему отчаянно требуется обратное, когда он скребет влажными ртом по ребрам. И Леви снова готов огрызнуться, но это имеет уже совсем другое наполнение. Это порождает огонь, искрящийся, уже не гаснет от грубой щекотки.       О живот упруго стучит член, оставляя капельку смазки, ровно для того, чтобы приманить Смита туда, вниз, как животное. Он тоже совсем не жаждет прятаться, но жаждет изучать. У Эрвина другой запах, более резкий, совсем суровый и ядовитый от запаха табака, который Командующий поглощает целыми портсигарами.       Когда язык Эрвина беззастенчиво скользит от натянутой до предела уздечки ниже, Леви не выдерживает и срывается.       Не произноси его имени.       Влага слюны, оставленная Эрвином, холодит. Холодит упрямо, до тех пор, пока он не рискует аккуратно коснуться его губами. Медленно, словно изучая. Или заставляя его нервничать?       Поцелуй — мягкий. Лишь касание, чуть влажное от слюны, а легкие начинают уже двигаться слишком шумно.       Чувствуя его реакцию, Эрвин решается. Окунает его в горячий рот, в жаркое горнило.       Дышать становится невозможно. В голове начинается сумбур, но напряженные локти еще держат отброшенную назад голову. Отдаться тому, как его Командующий с педантичностью чиновника миллиметр за миллиметром погружает его член себе в рот. Тяжелая плеть языка достигает предела. Кончик члена упирается в горло. И не выдерживает:       — Ты обещал быстрее. — Но Эрвин тянет руки, абсолютно бесстрашно закапываясь под него, хватая за связанные руки. Леви не может сказать, что сейчас его вообще волнует его положение или легкие искорки затекающих рук. Волнует только движение яркого, как светлячок в ночи, затылка Эрвина Смита.       Подсунув палец под несколько веревок, все же дал какую-то свободу. Себе — вернув вторую руку на член Капитана. Лаская, чуть с прищуром поглядывая на то, как Леви приоткрыв рот дышит. Дышит словно бы ровно, но плоский живот, склоном горы поднимающийся вверх, выдает это беспокойство. Как и глаза, следящие за ним. Блестящие и одновременно тусклые, словно взгляд через толщу воды, через плотные болота.       Ритм — острый, быстрый. Прижимая прохладную кожу ниже — подкладывает ладонь под белое бедро и жесткими поглаживаниями, вжимающими кожу в плоть, пытается словно прикрыть свое желание.       Сегодня другие игры, но Леви с удовольствием подмечает, как сам Смит откровенно и не заботясь о том, как он выглядит в его глазах, движет тазом, потираясь о его одеяло.       Смех. Но Эрвин усиленно продолжает, заводя член за щеку, упирая в глотку, обвивая языком.       — Смит, ты…       И он только поднимает взгляд, чтобы увидеть этот роскошный, сверху — Леви дышит тяжело. Расширенные ноздри выдают порывы горячего воздуха. Наигранный ли, но наивный взгляд Смита — вынуть член изо рта и все столь же четким и выверенным поцелуем коснуться белого бедра. И это — ожог. Ожог — укус, ожог — дыхание, ожог — взгляд. Леви бы нанизал его в жадном порыве обратно на свой член, но только руки…       И Эрвин это отлично понимает, едва улыбаясь и опускаясь ниже, жирно и влажно проводя полосу по шву — от самой задницы и до основания члена, чуть прихватывая его ртом.       Все меняется за секунды, когда по телу Леви беззащитно проходит дрожь.       Сигнал — любить до предела.       И Эрвин любит.       Ровно до того момента, пока в его руках он не забьется мелкой дрожью. Внезапно, заставив Командующего закашляться.       И откидывается, распуская стойку своих локтей. Не заметил, как устал. Не заметил, как в комнате холодно. Не заметил, как Эрвин почти скулит, сидя на краю кровати, пытаясь то ли откашляться, то ли отчихаться. Леви переводит на него взгляд и с приятной вибрацией по телу обратно откидывается затылком на кровать.       — Иди сюда. — бросает он в воздух мелким наждаком рваного от сгущенного дыхания голосом. Эрвин слушает его и только наклоняется над ним. Он пытается рукой спрятать собственный член, словно Леви не должен этого видеть, но из едва расстегнутой ширинки это выглядит слишком… уместно. В Разведкорпусе же есть прачки, почему бы не… но только смотрит ему в глаза. Упрямец.       Сжимая губы в тонкую ниточку, легкое движение голым бедром, касаясь своего Командующего и зажимая почти коленом его член между бедрами. Это всплеск. Это жар. Щеки Эрвина, и без того красные, наливаются новой порцией вина. Но делает вид, что ему это равнодушно, произнося таким же хриплым, что и у Леви голосом:       — Тебе больно?       — Мне больно, что тебе больно. — резво соображает Леви, внимательно изучая не глаза, стойко вглядывающиеся в его лицо, а в свои собственные бедра, между которыми как в ловушке — налитый кровью член Смита и… Как рассчитать это движение?       — Мне не… — и только аккуратное скольжение кожи о кожу — на мышцах, чтобы не передавить. И наконец обрушивается. Сдается. Холодеет и буйствует. Приподнимается на локтях, почти целиком накрывая его от всех бурь и невзгод, кроме одной — самого себя.       Толчок. Еще один. Не получается, но кошачьим движением — облизать пальцы и завести туда, ниже.       — Эй. — Шепчет Леви, чувствуя себя под каким-то огромным одеялом, выдыхая в укромную ямку между ключиц, — не сегодня.       — Ну не сегодня, так не сегодня… — равнодушно пытается скрыть разочарование. Но только мягко и медленно движется между его сомкнутых бедер, пытаясь словно вспомнить каково это — дышать. Леви замирает. Замирает с удовольствием.       — Не напрягайся… — где-то в затылок бьются звуки, растекаясь холодной карамелью по рассудку. Где-то между ног уверенно бьются отвратительно развратные звуки смыкающейся кожи.       Леви прикрывает глаза, вслушиваясь в то, влажный член проникает между его ног, трется с надсадной тяжестью. Эрвину не нужно много, когда Леви словно озорничая, примыкает губами к одной из ключиц.       Сегодня ему спать на мокром и почему-то при всей тяготе к чистоте и стерильности, возникает непреодолимое желание окунуться лицом туда. Эрвин падает на бок и только сейчас Леви понимает, как же сильно тот вспотел. Отдает жаром, запахом пота от белой рубашки. Запах спермы разносится по комнате моментально, раздаваясь в ноздрях пряностью.       Отведя голову чуть набок, Леви только видит, как тяжело дышит Эрвин, словно готовясь к чему-то разительно решительному. Но только поворачивает голову и, сталкиваясь с мягким взглядом болотно-серых глаз, поднимается на локте с шепотом «блять!».       — Эй, все в порядке… — шепчет он, когда Эрвин, положив его на бок, аккуратно развязывает десяток узлов. Дрожат руки, бечевку мучая.       — Ты дергался, затянул парочку… — бурчит под стук собственного сердца. Но едва веревка нелепым червяком падает на пол, как Леви возвращается обратно на спину, прижимаясь голой кожей к взмокшей на груди рубашке. Смотрит пристально, ясно. Не скрывает и не скромничает. И делает еще четверть оборота, утыкаясь в ткань.       — Ты мог бы раздеться… — ворчливое раздается сопение, но Эрвин, падая с локтей на кровать, только ведет горячей рукой по взмокшей от напряжения спине. Леви тайком растирает запястья, вдыхая влажный жар в холодной ночи.       И думает, какая веревка подошла бы для этих целей лучше, чем бечевка, которой перетягивают отчеты…