Вертикаль

Осколки, гипс, тишина в гримёрке и один звонок, который изменил всё. Пролог. До Лиза никогда не боялась высоты. Ей было пять лет, когда она впервые залезла на шведскую стенку в школьном спортзале и просидела там двадцать минут, потому что не знала, как слезть. Она не плакала. Она просто смотрела вниз и ждала, пока кто-нибудь заметит. Её заметила тренер по художественной гимнастике, сняла, поставила на пол и сказала: «У тебя странные глаза. Они не боятся». Лизе тогда показалось, что это комплимент. Теперь, в двадцать три, она знала — это был диагноз. Она боялась не высоты. Она боялась пустоты внутри. Того момента, когда заканчивается адреналин, гаснут софиты, хлопушки с конфетти уже отстреляли, и ты остаёшься одна в гримёрке перед зеркалом. Смотреть на себя. На фиолетовые волосы, которые давно уже не окрашены нормальной краской — только тоник, потому что на хорошую краску нет денег, потому что танцы в России оплачиваются как будто ты не артист, а курьер. На бледную кожу — она всегда была бледной, даже летом, даже в Сочи. На глаза, которые умеют только смотреть в упор. На сцене она не боялась. На сцене она была Горе. Мрачной, опасной, неуязвимой. Горе не плачет. Горе не боится. Горе падает только тогда, когда хочет сама. Но в тот вечер она не хотела. *** Шоу называлось «Танцы на грани». Шестой сезон, четвёртый выпуск, прямой эфир. Площадка, аренда на три дня, свет от «Робе», звук от «Дизайн-Арт», дым от дешевых пульверизаторов, потому что бюджет урезали за две недели до эфира. Лиза узнала об этом утром. Она тогда пила кофе в пластиковом стаканчике, стоя за кулисами, и Женя, их хореограф и по совместительству лидер их команды,женщина с самыми длинными красными волосами из всех, кого Лиза знала, сказала: «Дым будет хуже. Плохая видимость на высоте». Лиза кивнула. Она всегда кивала. Кивать было её работой. Саша подошла сзади, обняла за талию и уткнулась носом в шею. Лиза чувствовала её дыхание — тёплое, с запахом мятной жвачки, которую Саша жевала всегда перед выходом, чтобы «успокоить горло, потому что я всё равно ору во время вращений, даже если не надо». Блондинистые волосы Саши щекотали Лизе плечо. Саша была выше на пять сантиметров, но почему-то всегда прижималась так, будто она маленькая. Это было ложное впечатление. На сцене Саша была силой, которая держала Лизу. Буквально — Ты спала сегодня? — спросила Саша. — Хотя бы два часа? — Не считала. — Я считала. Ноль. — Зато я выпила три кофе. Один из них был с коньяком. — Лиза. — Шучу. Без коньяка. Только два с коньяком. Саша вздохнула, отстранилась и посмотрела Лизе в глаза. У Саши были серые глаза, которые на свету казались почти прозрачными, и она умела смотреть так, что Лизе хотелось провалиться сквозь пол. Не от стыда. От нежности. Это было странное чувство — нежность перед выходом на сцену, когда внутри должен быть только холодный расчёт. Но с Сашей всё было странным с самого начала. Они познакомились два года назад на кастинге в шоу «Танцевальный удар». Лиза тогда была с другой партнёршей — высокой брюнеткой по имени Алиса, которая бросила её за две недели до финала, потому что нашла контракт лучше. Лиза сидела в коридоре, сжимая в руках телефон, и пыталась не плакать, потому что тональный крем был дорогим, а слёзы его смывают. И тут к ней подошла Саша. Не спросила, что случилось. Не предложила помощь. Просто села рядом и сказала: «У тебя волосы как у моей любимой героини из аниме. Только у той был меч». Лиза тогда подумала: «Что за дура?». А через месяц они уже жили вместе. Снимали однокомнатную квартиру на окраине Москвы, в панельной девятиэтажке с вечно сломанным лифтом и соседом снизу, который колотил в потолок шваброй, если они включали музыку после десяти. Они танцевали на кухне. Вдвоём. Под швабру соседа. — Выход через пятнадцать минут, — сказала Женя, заглядывая за кулисы. Её длинные красные волосы с чёрными концами были сегодня убраны в высокий хвост, потому что Женя нервничала. Когда она нервничала, она делала причёски, которые требовали концентрации — чтобы не думать о том, что может пойти не так. — Тросы проверили? — Проверили, — ответила Лиза. — Утром. — Ещё раз. — Жень, там техник был. Серёжа. Он уже сто раз делал. — Ещё раз, — повторила Женя. Глаза у неё были тёмные, почти чёрные, и в них читалось что-то, чего Лиза не захотела замечать. Страх. Женя боялась высоты. Не за себя — за них. Саша пошла проверять крепления. Лиза осталась одна, с зеркалом. В зеркале отражалась девушка в чёрном костюме с фиолетовой отделкой. Ткань неприятно скользила по телу — дешёвый полиэстер, который не тянется, но выглядит эффектно под светом. Волосы распущены, падают на плечи тяжёлыми прядями. Глаза подведены чёрным так густо, что кажется, будто их вообще нет — только две дыры в лице. Она нравилась себе такой. Не красивой. Опасной. Опасным быть легче, чем красивой. Красоту надо поддерживать. Опасность достаточно просто носить с собой. Она закрыла глаза и представила танец. Медленное начало. Рука Саши на талии. Второй такт — подъём на тросах. Третий такт — вращение. Четвёртый — «флаг». Горизонтальное положение на высоте четырёх метров. Саша держит её за руку и за бедро. Всё рассчитано до миллиметра. Они репетировали этот трюк две недели, по пять часов в день. Лизе нравилось чувство полёта, когда ноги отрываются от пола и ты перестаёшь быть человеком с весом в пятьдесят два килограмма, а становишься куском света, который забыл, что такое гравитация. В такие моменты она понимала, зачем всё это. Гримёрки с запахом пота. Подошвы, стёртые в кровь. Ссоры с Сашей из-за того, кто не досчитал до трёх. Всё это стоило того ради четырёх секунд полёта. — Всё в порядке, — сказала Саша, возвращаясь. — Тросы нормальные. Карабин новый, Серёжа вчера поставил. — Какой? — Итальянский. С двойной защёлкой. — Дорогой? — Не знаю. Но блестит. Как ёлочная игрушка. Лиза улыбнулась. Саша умела делать страшное смешным. Это был её талант — превращать металлические карабины в новогодние украшения, а рискованные трюки в забавные истории, которые они будут рассказывать на пенсии, если доживут. Доживут. Конечно доживут. Они вышли на сцену в 19:47. Прямой эфир. Красная лампочка на камере горела как глаз циклопа. В зале — полторы тысячи человек. По ту сторону экрана — миллионы. Лиза их не видела. Она видела только Сашу. Её блондинистые волосы сегодня были заплетены в свободную косу, чтобы не мешали вращению. На конце косы — маленькая фиолетовая резинка. Лизина резинка. Саша взяла её утром со столика в ванной, и Лиза сделала вид, что не заметила. Но заметила. Она замечала всё, что касалось Саши. Это было утомительно и прекрасно одновременно. Свет, дым, музыка. Контраст, который убивает зал наповал. Медленная, почти траурная мелодия в исполнении виолончели — и резкие, рваные движения тел, как будто кто-то дёргает за нитки. Лиза почувствовала, как спина покрывается мурашками. Это всегда случалось в первый момент на сцене — короткая вспышка паники, что ты забыла всё, что умеешь, что сейчас опозоришься перед всей страной, что твои фиолетовые волосы — это слишком, что ты недостаточно хороша. А потом паника проходила, и оставался только ритм. Лиза любила ритм больше, чем людей. Ритм не предаёт. Они синхронны как единое целое. Рука Саши на талии — тёплая, уверенная, чуть влажная от волнения. Вторые пальцы Саши — они всегда были холодными, Лиза шутила, что у Саши проблема с кровообращением, но на самом деле ей нравилось. Холодные пальцы на горячей коже. Контраст. Всё в их жизни строилось на контрастах. Чёрное и белое. Высота и пол. Я и ты. — Трос, — шепчет Саша на втором такте. — Готова. Подъём. Лиза отрывается от пола. Тело становится лёгким, почти невесомым. Гравитация отключается. Сейчас будет вращение. Она смотрит вверх — туда, где крепление троса должно держать весь её вес. Итальянский карабин. С двойной защёлкой. Блестит, как ёлочная игрушка. Лиза видит его на секунду. И видит, что защёлка закрыта не до конца. Только одна из двух. Вторая — болтается. Открытая. Она не успевает ничего сказать. Это заметит потом эксперт на разборе. Скажет: «Человеческий фактор. Кто-то отвлёкся. Может быть, Серёжа разговаривал по телефону. Может быть, он думал о чём-то другом. Бывает». Бывает. Лизе будет всё равно. Вращение. Третий оборот. Саша делает движение, которое должно закончиться «флагом». Она тянет Лизу за руку, второй рукой фиксирует бедро. И в этот момент — щелчок. Карабин раскрывается. Металлический звук, которого быть не должно. Лиза слышит его отчётливо, даже сквозь музыку, сквозь крики зала, сквозь собственное сердце, которое вдруг остановилось и понеслось вразнос одновременно. — Лиз! — крик Саши — сорванный, нечеловеческий. Так кричат, когда мир рушится. Не когда падаешь сама, а когда падает кто-то, кого ты держишь. И ты не можешь ничего сделать, только смотреть и кричать, и этот крик останется с тобой навсегда, въестся в позвоночник, будет просыпаться по ночам через десять лет. Дальше — пустота. Четыре метра. Полторы секунды падения. Лиза успевает подумать только одну вещь: «Как глупо. Мы не дотанцевали». И ещё: «Саша не виновата». И это была последняя связная мысль на следующие двенадцать часов. Удар. Бетонный пол. Кажется, бетонный — на самом деле деревянный, покрытый чёрной матовой краской, но для тела на скорости это не имеет значения. Тело не отличает бетон от дерева. Тело отличает твёрдое от мягкого. Пол был твёрдым. Лиза почувствовала, как правая нога ломается. Это не похоже на хруст ветки, как пишут в книгах. Это похоже на то, как если бы внутри тебя что-то щёлкнуло, и это что-то не было твоим. Оно было чужим. Оно пришло извне и осталось внутри. Темнота. Потом — тишина. И запах пыли и своей крови на губах. Лиза не чувствовала боли. Шок отключил всё, что можно. Она лежала, смотрела вверх, на софиты, которые постепенно гасли, потому что кто-то сообразил перевести свет в стоп-режим. И думала: «Почему я не сказала Саше, что люблю её сегодня утром?» Она всегда говорила это вечером, перед сном. А утром они поругались из-за того, что Саша съела последний йогурт. Обычная ссора. «Ты всегда забываешь, что я тоже хочу есть». «А ты всегда покупаешь мало». «Сама покупай». «Сама купи». Глупость. Последний йогурт. Лиза закрыла глаза. *** Женя увидела падение с монитора в режиссёрской. Она смотрела картинку с камеры, которая была нацелена на высоту — крупный план, чтобы зрители могли рассмотреть опасный трюк. Вместо этого она увидела, как карабин раскрывается. Как Лиза падает. Как её тело ударяется об пол, а нога выворачивается туда, куда не должна. Это заняло полторы секунды. Жене показалось, что час. Она не помнила, как выбежала из режиссёрской. Она помнила только, что её длинные красные волосы с чёрными концами растрепались — такого с ней не случалось никогда, даже на самых жёстких прогонах. Женя всегда была собрана. Лидер не имеет права на панику. Лидер— это тот, кто говорит «повторим» и «не ной». Но сейчас внутри Жени что-то оборвалось. Не сердце — что-то другое. То, что держало её вертикально. Она вбежала на сцену. На полу уже была лужа — нет, не крови, крови было немного, только из разбитой губы, но Лиза лежала лицом вниз, и её фиолетовые волосы разметались по чёрному покрытию, смешались с какой-то опилочной пылью — её всегда было много за кулисами, никто не убирал, потому что бюджет урезали. Рядом на коленях стояла Саша. Она пыталась поднять Лизе голову, положить на свои колени, но чьи-то руки оттаскивали её — охранник, здоровый парень в чёрной футболке, который не знал, что делать, и делал единственное, что пришло в голову: убрать человека от пострадавшего. — Не трогайте её! — закричала Женя. Она оттолкнула охранника — женщина весом пятьдесят пять килограммов оттолкнула мужика под сто, потому что адреналин не знает весовых категорий. — Не трогайте шею! Вызовите скорую! Живо! Кто-то уже вызвал. Кто-то уже бежал к выходу встречать врачей. Кто-то уже звонил продюсеру, который сидел в ложе и тоже видел падение. В прямом эфире была пауза. Ведущий — молодой парень в пиджаке с блёстками — бормотал что-то про «технические сложности», про то, что «артистка жива, не волнуйтесь», хотя он не знал, жива ли она. Он просто говорил, потому что его работа — говорить. На том конце провода, у телевизоров, зрители ещё не знали. Они думали, что это часть шоу. Драматичный трюк с падением. Современный танец такой. Кто-то даже аплодировал, не понимая. Алена стояла в дверях, прижав ладони ко рту. Её светло-золотистые волосы были крепко собраны в пучок — она делала причёску три часа, потому что сегодня было выступление её группы, она ждала своей очереди после Лизы и Саши. Одна прядь выбилась, и Алена машинально накручивала её на палец — нервный тик, который появлялся у неё в стрессовых ситуациях. Глаза огромные, слёзы уже текут, но она молчит. Алена никогда не кричала. В детстве у неё была такая сильная истерика после смерти хомячка, что она потеряла голос на три дня. С тех пор она боялась громких звуков. Даже собственного плача. Поэтому она стояла молча, и слёзы катились по щекам, падали на золотистые волосы, на дорогую ткань костюма — костюм она шила в ателье, отдала пятнадцать тысяч, которые копила два месяца. Костюм был испорчен. Алене было всё равно. Тася уже плакала в голос. Её шикарные тёмные волосы — густые, длиной почти до плеч — прилипли к мокрым щекам, и она всё время пыталась их отбросить, но они прилипали снова. Тася закрыла лицо руками, потом убрала руки, посмотрела на Лизу, закрыла снова. И так по кругу. Она была самой младшей в группе — девятнадцать лет, приехала из Уфы три года назад, до сих пор не привыкла к Москве. Она считала Лизу своей старшей сестрой. Не потому, что Лиза была старше (всего на четыре года), а потому, что Лиза всегда защищала её от дурацких шуток Жени и от продюсеров, которые пытались затащить Тасе в гримёрку «обсудить контракт». Лиза заходила в гримёрку, садилась рядом и молча смотрела. Никогда не говорила ни слова. Просто смотрела. И продюсеры быстро находили другие дела. Теперь Лиза лежала на полу, и Тася думала: «Кто теперь меня защитит?». И ей было стыдно за эту мысль. Она плакала от стыда тоже. — Она не двигается, — шептала Тася. — Женя, она не двигается! — Заткнись, — рыкнула Женя, но голос дрожал. Впервые за много лет Женя по-настоящему испугалась за Горе. Не за Лизу — за Горе. Потому что Горе была их проектом, их общим ребёнком, той тёмной фигурой, которая приносила деньги и узнаваемость. Без Горе не было бы группы. А без Лизы не было бы Горе. Женя понимала это чётко, как расчёт на репетиции: если Лиза больше никогда не выйдет на сцену, всё, что они строили три года, рухнет. И это было страшно. Но ещё страшнее было смотреть на её ногу. Вывернутую под неестественным углом. Туда, куда колено не должно поворачиваться. Саша сидела в двух метрах от Лизы. Её оттащили, и она больше не пыталась подойти. Она сидела на полу, обхватив колени, и раскачивалась вперёд-назад. Блондинистые волосы растрепались, коса развалилась, фиолетовая резинка валялась в пыли в полуметре — никто не обратил на неё внимания. На щеке Саши была размазана тушь. Она не вытирала её. Она вообще не двигалась, кроме этого автоматического раскачивания. Казалось, что внутри неё сломалась какая-то пружина. Саша всегда была активной, громкой, она везде входила с шумом и смехом. Сейчас она напоминала куклу, у которой вытащили батарейки. — Саша, — Женя села рядом, осторожно, как к дикому животному. Её красные волосы упали на плечо Саши. — Саша, посмотри на меня. Саша не смотрела. Она смотрела на Лизу. — Она упала, — сказала Саша пустым голосом. — Я держала её за руку, и она упала. — Это не ты. — Я должна была держать крепче. — Это не ты, слышишь?! — Женя схватила её за плечи и слегка потрясла. Не больно, но настойчиво, как будто хотела вытряхнуть из неё эту чёрную мысль. — Карабин. Это техника. Не ты. Саша посмотрела на неё. Глаза пустые, красные от слёз, которых она так и не проронила. В них не было ничего. Ни надежды, ни страха, ни облегчения. Только пустота. И от этой пустоты Жене стало холодно. Скорая приехала через семь минут. Жене они показались вечностью. Она успела рассмотреть каждую деталь: как Алена вытирает слёзы и они всё равно текут; как Тася пытается взять себя в руки, но у неё дрожит подбородок; как Саша сидит на полу и не двигается с места, даже когда врачи проходят мимо; как Лиза лежит, и её фиолетовые волосы смешались с опилками, и никто их не вытаскивает. Три врача в синих костюмах. Один из них — молодой парень с рыжими усами, другой — женщина лет пятидесяти с уставшим лицом, третий — здоровенный санитар, который принёс носилки. — Ото всех! — скомандовала женщина-врач. — Место дайте. Саша встала. Нехотя, будто каждое движение стоило ей физической боли. Отошла к стене, прислонилась спиной и сползла вниз, до пола. Села на корточки. Смотрела. Врач наклонилась к Лизе. Проверила пульс. Посветила фонариком в глаза. Лиза не реагировала. Зрачки не сужались. — Сотрясение, — сказала врач. — Сильное. Нога — перелом со смещением. Открытый? Нет. Закрытый, но тяжёлый. Нужно в травматологию. Готовьте носилки. Её положили на носилки. Под голову подложили фиксатор, чтобы не двигалась шея. Лиза не просыпалась. Она была бледная, губы синеватые, только фиолетовые волосы горели пятном на белой простыне. Саша смотрела, как её уносят. И не пошла за ними. — Саша, — Алена подошла, положила руку на плечо. Её светло-золотистые волосы уже растрепались, пучок съехал набок, но она не замечала. — Саша, поехали с нами. — Нет. — Почему? — Потому что я её уронила. Женя подошла, взяла Сашу за руку и просто потащила за собой. Физически. Как ребёнка, который не хочет идти в детский сад. Саша не сопротивлялась. Она шла, опустив голову, и фиолетовая резинка из её косы осталась лежать в пыли за кулисами, и никто её не подобрал. *** Скорая летела по Москве с включённой сиреной. Женя сидела на откидном сиденье напротив носилок, вцепившись в поручень так, что побелели костяшки. Рядом с ней — Алена. Её светло-золотистые волосы полностью выбились из пучка, рассыпались по плечам, и она не пыталась их убрать. Просто сидела, смотрела на Лизу и иногда касалась плеча Жени. Легко. Кончиками пальцев. Как будто проверяла, что Женя ещё здесь. Саша поехала на такси с Тасей. Тася всю дорогу плакала в салфетку и говорила: «Она будет в порядке, да? Она будет в порядке, скажи, что она будет в порядке». Саша молчала. Она смотрела в окно на ночную Москву, на мокрый асфальт (ночью прошёл дождь, хотя днём было солнце), на неоновые вывески, которые казались ей сейчас издевательски яркими. Мир продолжался. Мир не остановился. У Лизы сломана нога, она без сознания, а где-то на другой улице какой-то парень заказывает пиццу, какая-то девушка красит ногти, какой-то таксист слушает радио и подпевает. И это было невыносимо. Тася — её шикарные тёмные волосы прилипли к щекам от слёз — вдруг замолчала и положила голову Саше на плечо. Саша не отодвинулась. Она вообще не двигалась. Только смотрела в окно. Водитель такси — мужчина лет пятидесяти с прокуренным голосом — спросил: «Что случилось-то, девоньки?». Тася ответила: «Подруга упала». Водитель не стал уточнять. Он выключил радио. Ехали в тишине. Только дворники шуршали по сухому стеклу — дождь уже кончился. --- 23:47. Травматологическое отделение. Городская клиническая больница №67. Коридор пах хлоркой и неизвестным страхом. Этот запах невозможно спутать ни с чем другим — смесь дезинфекции, старости и чужой боли. Женя его ненавидела. Она попала сюда впервые за десять лет, когда везли её мать после инсульта. Мать умерла через три дня. Женя не была на похоронах — у неё были соревнования в Японии, и билеты не поменять. Она до сих пор не простила себе этого. И сейчас запах хлорки ударил в нос, и на секунду Жене показалось, что она снова двадцатилетняя дура, которая выбирает между мамой и карьерой. Она тряхнула головой. Красные волосы с чёрными концами хлестнули по щекам. Не сейчас. Не время. Тася села на продавленный стул у стены. Стул был обитый дерматином, с дыркой в углу, из которой торчал поролон. Тася обхватила голову руками, её тёмные волосы рассыпались по плечам — она даже не заметила, что вытащила резинку где-то по дороге, и теперь они торчали во все стороны, делая её похожей на встревоженную фею после апокалипсиса. Она больше не плакала. Слёзы кончились. Осталась только сухая икота. Алена и Женя прижались друг к другу на пластиковых креслах. Кресла были привинчены к полу — антивандальные, как в метро, с подлокотниками, которые врезаются в бёдра, если сидеть дольше пятнадцати минут. Женя сидела на правом, Алена на левом. Их плечи касались. Сначала случайно. Потом Алена чуть подвинулась, чтобы касаться специально. Женя ничего не сказала. Она смотрела на дверь, из-за которой доносились приглушённые голоса врачей, звон металлических инструментов, короткие команды. Там, за дверью, Лиза. Без сознания. Со сломанной ногой. И Женя ничего не могла сделать. — Жень, — тихо сказала Алена. Её светло-золотистые волосы падали на плечо Жени, касались её красных прядей, и контраст был такой яркий, будто кто-то смешал огонь и свет. — Жень, посмотри на меня. — Я смотрю на дверь. — Посмотри на меня. Женя повернула голову. Алена была близко — слишком близко. Её глаза, светло-карие, почти янтарные, смотрели с такой интенсивностью, что Женя на секунду забыла, где находится. Забыла про запах хлорки, про продавленные стулья, про сломанную ногу Лизы. Только эти глаза. И губы — Алена кусала их, когда нервничала, и сейчас они были припухшие, без помады (она стёрла её в коридоре, когда бежала к скорой). — Что? — спросила Женя. Голос охрип. — Ты дрожишь, — сказала Алена. — Это холодно. — Здесь двадцать три градуса. — Это нервное. — Ты никогда не дрожишь. Я тебя знаю три года. Женя отвернулась. Алена не убрала руку. Она положила её поверх Жениной, на подлокотник, и переплела пальцы. Женя не отдёрнула. Она сжала руку Алены так сильно, что та тихонько охнула. — Прости, — прошептала Женя, разжимая пальцы. — Прости. Я не умею… когда страшно, я не умею… — Тсс, — Алена придвинулась ещё ближе, её светло-золотистые волосы смешались с красными окончательно, будто их расчесали одной щёткой. — Ничего не говори. Просто сиди. Они сидели так. Молча. С переплетёнными пальцами. Женя чувствовала тепло ладони Алены — мягкое, живое, которое не имело ничего общего с больничным холодом. И впервые за последние два часа ей стало чуть легче. Саша стояла у окна. Она не села. Она вообще не могла сидеть — внутри была такая энергия, такая тяга к движению, что если бы она села, её бы разорвало. Она стояла, прислонившись лбом к холодному стеклу, и смотрела на парковку. Там горели оранжевые фонари, лужи после дождя отражали свет, и казалось, что асфальт горит. Саша смотрела, но ничего не видела. В голове у неё была одна картинка: карабин. Открытая защёлка. Её собственная рука, которая должна была проверить ещё раз. Которая не проверила. Которая поверила Серёже на слово. «Итальянский, с двойной защёлкой, блестит как ёлочная игрушка». Ёлочная игрушка. Саша ударила кулаком по подоконнику. Не сильно, чтобы не привлекать внимания. Один раз. Два. Три. Костяшки покраснели. Она не почувствовала боли. — Саша, — Тася подняла голову. Её тёмные волосы свисали мокрыми сосульками. — Перестань. — Что перестать? — Винить себя. Я вижу. — Ты ничего не видишь, — Саша не обернулась. — Ты плакала полчаса, у тебя глаза опухли, ты не видишь дальше своего носа. — Это грубо. — Это правда. Тася замолчала. Потом встала, подошла к Саше и просто обняла её со спины, положив голову между лопаток. Саша замерла. Её плечи напряглись, как струны. — Пусти, — сказала Саша. — Нет. — Пусти, я серьёзно. — А я серьёзно — нет. Саша выдохнула. Долго, шумно, всем телом. И обмякла. Облокотилась на подоконник, прижимаясь спиной к Тасе, и её блондинистые волосы упали на тёмные Тасины, смешались, как смешиваются чёрное и белое, когда их рисуют на одной кисти. Тася держала её. Не говорила ничего. Просто держала. --- 00:15. Выходит врач. Женщина лет сорока, с усталым лицом и в голубой шапочке, съехавшей набок. Под шапочкой виднелись седые корни — она давно не красилась, а может, и не красилась никогда. Халат застёгнут неровно, на одну пуговицу внахлёст. На груди бейдж: «Давыдова Е.Р., травматолог-ортопед». Она смотрела на четырёх девушек в коридоре — на растрёпанные волосы, заплаканные глаза, на сплетённые пальцы Жени и Алены, на обнимающихся Сашу и Тасю — и не удивилась. В травматологии такое каждый день. Спортсмены падают, друзья ждут, все плачут. — Родственники? — спросила она. — Друзья, — Женя встала, отпустив руку Алены. Её красные волосы упали на лицо, она отбросила их резким движением. — Она… она одна в этом городе. Родители в Твери. Мы — всё. Врач кивнула. Она слышала это сто раз. «Она одна». В Москве все одни. Даже когда у тебя четыре подруги в коридоре, ты всё равно одна, когда лежишь на каталке со сломанной ногой. — Что с ней? — спросила Саша. Она вывернулась из объятий Таси и подошла ближе. Глаза красные, но не плачет. — Перелом правой голени со смещением. Закрытый, но серьёзный. — Врач говорила спокойно, будто читала лекцию студентам. — Три осколка. Один близко к коленному суставу. Это плохо, потому что может повлиять на подвижность. Потребуется операция. Скорее всего, будем ставить пластину. Плюс сильное сотрясение мозга. Пациентка была без сознания около двадцати минут. Сейчас пришла в себя. Путает события, не помнит, что случилось. Это нормально при сотрясении. Пройдёт. — Она будет танцевать? — спросила Саша. Голос ровный, как лезвие ножа. Врач помолчала. В коридоре стало тихо — даже автомат с водой перестал капать, хотя на самом деле он капал всегда, просто сейчас все задержали дыхание. — Полное восстановление — это месяцы, — сказала врач наконец. — Реабилитация. И мы пока не знаем, как срастутся осколки. Кость — не дерево. Она не всегда срастается так, как хочется. Бывают осложнения. Бывает артрит. Я не могу обещать, что она вернётся в спорт в том же объёме. — Она будет танцевать? — повторила Саша. В голосе появилась трещина. Тонкая, как волос, но Женя её услышала. — Я не могу обещать, — сказала врач. — Но если она захочет — будет. Я видела таких. Упрямые возвращаются. Даже с тремя осколками. Врач ушла. Саша стояла, не двигаясь. Потом развернулась и ударила кулаком в стену. Не в подоконник — в бетонную стену. Костяшки хрустнули. Кровь выступила на пальцах. — Саша! — Алена подбежала первой, схватила её за руку. — Ты с ума сошла? — Отстань. — Ты разбила руку! — И что? — Саша смотрела на неё. В глазах было столько злости, что Алена сделала шаг назад. Но не отпустила руку. — У неё нога сломана. В трёх местах. А я тут царапины собираю. Героиня. Женя подошла, взяла Сашу за плечи и развернула к себе. Сильно. Почти больно. — Слушай меня, — сказала Женя. Голос низкий, командирский — тот, который не терпит возражений. — Ты не виновата. Ты проверила тросы. Ты сказала Серёже проверить карабин. Он сказал, что всё в порядке. Это его работа. Его ошибка. Ты не полезла туда с отвёрткой. Ты танцовщица. Ты танцуешь. Поняла? — Я могла проверить ещё раз. — Ты проверила. Ты сказала «нормально». Я не смотрела на вторую защёлку. — Никто не смотрит на вторую защёлку! — Женя повысила голос, и эхо ударилось о больничные стены. — Потому что это не твоя работа! Твоя работа — танцевать. Ты танцевала. Ты держала её. Ты не отпустила её, когда она падала. Ты держала до последнего. Я видела на повторе. Ты не отпускала её руку даже когда она уже ударилась. Саша смотрела на неё. Зрачки расширены. Губы дрожат. — Я держала пустоту, — прошептала она. — Ты держала её. Тася всхлипнула. Алена обняла Женю за плечи — не для себя, для неё, чтобы Женя тоже почувствовала тепло. Светло-золотистые волосы коснулись красных, и Женя на секунду закрыла глаза. Ей хотелось развернуться, уткнуться лицом в плечо Алены и просто выть. Но она не могла. Она была хореографом. Хореограф не плачет. Хореограф держит группу. --- 01:23. Палата. Лизе сделали обезболивающее. Она лежала с открытыми глазами, смотрела в потолок — там была трещина, похожая на молнию. Старый потолок, старые плиты, которые когда-то были белыми, а теперь стали цветом несвежего молока. На подоконнике стоял засохший фикус в горшке — кто-то поливал его в прошлом году, а потом забыл. Нога в гипсе, подвешена на системе. Фиолетовые волосы Лизы растрёпаны, лежат на подушке тусклым пятном — без света софитов они выглядели не магическими, а просто уставшими. Как сама Лиза. — Привет, — тихо сказала Саша, входя. Она постучала, хотя дверь была открыта. Это было смешно — стучать в палату к девушке, которую ты держала за руку каждую ночь последние два года. Но сейчас всё было по-другому. Саша чувствовала себя чужой в этом пространстве. Чужой и виноватой. Она подошла к кровати, села на край осторожно, будто боялась сломать ещё что-то. Блондинистые волосы упали на подушку, смешались с фиолетовыми, и Саша подумала: «Как часто это случалось раньше. Мы лежали в нашей тесной кровати в панельной девятиэтажке, и наши волосы путались, и Лиза говорила: “Твои волосы везде. Я их нахожу в супе”. А я отвечала: “Зато красиво”». — Привет, — ответила Лиза. Голос тихий, с хрипотцой — то ли от обезболивающего, то ли от того, что она не пила несколько часов. Она повернула голову к Саше. Под глазами синяки — не косметика, настоящие, тёмные, как у боксёра после боя. Губы сухие, потрескавшиеся. — Как ты? — спросила Саша. — Нога болит. Голова кружится. Меня тошнит. — Лиза говорила без выражения, перечисляла как список покупок. — И ещё я не помню, что случилось после второго вращения. Только пол. И твой крик. — Я кричала? — Ты кричала моё имя. Я никогда не слышала, чтобы ты так кричала. Саша опустила голову. Блондинистые волосы закрыли лицо. — Это не то, что я спросила, — сказала Саша тихо. — Что? — Я спросила «как ты». Не про ногу и голову. Лиза смотрела на неё долго. Взгляд тяжёлый, мутный — сотрясение давало о себе знать, зрачки расширены неравномерно. Потом она сказала — так же ровно, как про боль: — Я слышала, что сказал врач. За дверью. Саша закрыла глаза. Она надеялась, что Лиза спала. Что морфей вырубил её, и она не слышала этих слов: «три осколка», «не могу обещать», «артрит». — Это не приговор, — сказала Саша. Прозвучало фальшиво. Она сама это слышала. — Это конец, Саша. — Лиза говорила без эмоций, будто обсуждала погоду или результат чужого экзамена. — Я танцую с пяти лет. Моя нога — это моя жизнь. Если я не смогу вернуться… — Ты вернёшься. — …то я не знаю, кто я. Совсем. В палате было тихо. Слышно было, как за стеной кто-то храпит — сосед Лизы по палате, пожилой мужчина со сломанным бедром, который уже спал и видел сны, в которых, наверное, не было никаких падений. Слышно было, как капает капельница — мерно, успокаивающе, как будто время капало вместе с ней, утекало в пластиковую трубку, в вену Лизы, в никуда. — Ты не уйдёшь? — спросила Лиза. Теперь в её голосе появилось что-то. Не страх. Тоска. Саша узнала эту интонацию — она просыпалась с ней по утрам, когда Лизе снились кошмары, в которых она опаздывала на сцену и выходила босиком, а зал смеялся. — Никуда, — сказала Саша. — Я здесь. — Даже если я больше никогда не выйду на сцену? Саша наклонилась. Поцеловала её в лоб — долго, как заклинание, как приговор, как обещание. Губы коснулись горячей, чуть влажной кожи. От Лизы пахло больницей, лекарствами и чем-то своим, родным — тем запахом, который Саша чувствовала каждое утро, когда просыпалась первой и просто смотрела на Лизу, на её разметавшиеся по подушке фиолетовые волосы, на её спокойное лицо. — Даже тогда, — прошептала Саша в её лоб. — Даже если ты решишь, что танцы — это прошлое. Даже если ты захочешь стать флористом или открыть кофейню, или вообще уехать в деревню и выращивать кроликов. Я буду рядом. — Кроликов? — Лиза слабо улыбнулась. Первая улыбка за вечер. — Ты ненавидишь кроликов. Ты говорила, у них страшные глаза. — Полюблю. Ради тебя. — Не надо кроликов. — Лиза закрыла глаза. — Просто останься. — Остаюсь. Саша не ушла в эту ночь. Она сидела на продавленном стуле у кровати, держала Лизу за руку, смотрела, как капает капельница, и шептала что-то бессвязное, когда Лизе снились плохие сны. Её блондинистые волосы рассыпались по плечам, на одном пальце засохла кровь с разбитых костяшек, на щеке — размазанная тушь. Она была похожа на порванную куклу, которую забыли убрать на полку. Но она не ушла. А в коридоре Женя и Алена сидели на тех же пластиковых креслах, привинченных к полу. Все уже разошлись — Тася поехала домой, потому что у неё наутро была репетиция (Женя сказала: «Ты нужна группе, поезжай», и Тася послушалась — ей было стыдно, что она обрадовалась возможности уйти). Женя и Алена остались. — Ты тоже не спишь, — сказала Алена. Не вопрос. Констатация. — Не могу, — ответила Женя. — Если я закрою глаза, я увижу, как она падает. — А я увижу её ногу. — Алена поёжилась. Её светло-золотистые волосы рассыпались, она не пыталась их собрать. — Туда, куда не надо. — Не надо об этом. — Я не могу не думать. — Тогда думай о чём-нибудь другом. — Женя повернулась к ней. Красные пряди упали на лицо Алены, коснулись её щеки. — Думай о том, что завтра утром я закажу нам кофе. И мы выпьем его здесь, в этом дурацком коридоре, и ты скажешь, что он отвратительный, а я скажу, что ты привереда. И это будет нормально. — Это будет не нормально. — Нет. — Женя взяла её за подбородок, повернула к себе. Большим пальцем провела по скуле — легче, чем дышать. — Но это будет наш нормально. Алена смотрела на неё. В коридоре горел тусклый свет — экономия электроэнергии, только каждая третья лампа. Лицо Жени было в тени, но Алена видела его так отчётливо, будто они сидели под софитами. Видела каждую веснушку на носу — Женя ненавидела свои веснушки, но Алена находила их красивыми. Видела шрам над бровью — остался после того, как Женя в шестнадцать лет упала с велосипеда. Видела её губы — твёрдые, упрямые, которые умели только командовать. И которые сейчас были так близко, что Алена чувствовала её дыхание. Тёплое. С запахом больничного кофе из автомата. — Жень, — прошептала Алена. — М-м? — Ты меня поцелуешь или нет? Женя замерла. Её красные волосы с чёрными концами упали на плечи Алены, смешались со светло-золотистыми, как будто кто-то рисовал закат на полотне. Она смотрела на Алену — на её припухшие губы (она их всё ещё кусала, даже когда не нервничала, это была привычка), на её глаза, в которых не было страха, хотя он должен был быть. Потому что это была больница, потому что за дверью лежала их подруга со сломанной ногой, потому что мир только что рухнул, и целоваться в такой момент было странно, неправильно, почти кощунственно. — Нет, — сказала Женя. Алена дёрнулась, как от пощёчины. — Что? — Я не поцелую тебя сейчас. — Женя убрала руку от её лица. — Потому что если я тебя поцелую, я уже не смогу остановиться. А здесь не место. — А где место? — Не здесь. Они сидели молча. Плечо к плечу. Алена положила голову на плечо Жени, и Женя не отодвинулась. Она просто сидела, смотрела на дверь палаты Лизы и думала о том, что страх — это единственное чувство, которое не лечится гипсом. А поцелуй — это не лекарство. Но когда Алена заснула у неё на плече, дыша ровно и тепло, Женя поцеловала её в макушку. Туда, где светло-золотистые волосы росли тонкими, почти прозрачными завитками. Поцеловала и прошептала: — Потом. Обязательно потом. --- Три недели спустя. Кинопроект. Студия «Медиасет». Кабинет продюсера. Женя сидит напротив мужчины в дорогом костюме. На ней чёрная водолазка, длинные красные волосы с чёрными концами убраны в низкий хвост. Она собрана, спокойна, но внутри — ярость, как раскалённый стержень. Она сжимает подлокотники кресла так, что ногти оставляют следы на коже. — Я понимаю ваши чувства, — говорит продюсер. Мужчина лет сорока пяти, с идеальным загаром и идеальными зубами. Он говорит так, будто продаёт подержанную машину: мягко, уверенно, с лёгким намёком на то, что вы всё равно купите. — Но контракт подписан. Лиза утверждена на роль второй танцовщицы в клипе. Съёмки через три недели. — Она в гипсе. — Мы знаем. Поэтому предлагаем замену. — Вы не можете просто взять и… — Можем. — Он перебивает, даже не извинившись. Улыбается. Белые зубы, никакой теплоты. — Форс-мажор. Травма, полученная не на съёмочной площадке. Страховка покроет неустойку, но роль мы передадим другой. — Кому? — Рассматриваем кандидатуру Эли Шакировой. Вы её знаете. Женя знает. Эля Шакирова — бывшая солистка, которая уже трижды пыталась вытеснить Лизу. Такая же фиолетовые волосы (красит в том же салоне), такая же манера двигаться (скопировала три связки), техника чуть хуже, но зато — здоровая нога и полное отсутствие совести. Год назад Эля слила в телеграм-канал фотографии Лизы из раздевалки — не голые, нет, она не настолько глупа, но в нижнем белье, с неподведёнными глазами, с лицом обычной уставшей девушки. Лиза тогда плакала три дня. Эля извинилась в сторис и через неделю удалила извинения. Женя ненавидит её тихо, без вспышек. Такая ненависть опаснее крика. — Это убьёт её, — тихо говорит Женя. — Не карьеру. Её. — Проект не может ждать, — продюсер разводит руками. Пожимает плечами. Этот жест Женя видела сто раз на переговорах. Он означает: «Мне всё равно». — Бизнес, Женя. Вы же понимаете. Она понимает. Она всегда понимала. Но понимание не согревает. --- Вечер. Гримёрка Лизы. Домашняя. Она сидит в кресле, нога на подставке. Волосы немытые, фиолетовый цвет уже начал вымываться до грязно-серого — Лиза не красила корни три недели. Она вообще перестала следить за собой. Что за смысл? Зеркало теперь её враг. Оно показывает не Горе. Оно показывает девушку с осунувшимся лицом, с синяками под глазами (теперь это не косметика, это образ жизни), с ногой, которая больше никогда не будет прежней. Перед ней — ноутбук. На экране — письмо от продюсера. «Ваша роль перераспределена. Приносим извинения». Она читает это письмо уже пятый раз. Каждый раз надеется, что слова изменятся. Каждый раз — нет. — Читаешь? — входит Саша. Блондинистые волосы влажные после душа — она только что мыла голову и не успела высушить, вода капает на футболку. На ней большая футболка Лизы с черепом — та, которую Лиза купила на концерте три года назад и которая стала общей. Саша ставит чай на стол — зелёный, с жасмином, Лизы любимый — и садится на пол у кресла, положив голову Лизе на здоровое колено. — Они взяли Элю, — говорит Лиза. Голос пустой. Не злой. Просто пустой. — Женя говорила. — Ты знала и не сказала? — Хотела, чтобы ты сначала поела. — Саша поднимает голову, смотрит на неё. — Ты не ела весь день. Я оставила запеканку в холодильнике. Ты даже не открыла. Лиза закрывает ноутбук. Молчит. Фиолетовая прядь падает на лицо, она даже не убирает её — пусть висит. Что за разница? — Это только начало, — говорит она. — Если я не вернусь в форму за полгода, меня вычеркнут из всех проектов. Забудут. Эля уже заняла моё место. Завтра займёт следующее. — Тебя не забудут. — Саша. — Лиза смотрит на неё сверху вниз. В глазах — усталость, глубокая, как трещина в том больничном потолке. — Я не Горе на сцене. Я Горе везде. Без танцев во мне нет ничего. — Ты так думаешь? — Я это знаю. Саша встаёт. Подходит вплотную. Берёт лицо Лизы в ладони, большим пальцем убирает фиолетовую прядь. Её руки пахнут шампунем — дешёвым, яблочным, который они покупают в «Пятёрочке». Когда-то Лиза смеялась: «Мы танцовщицы из шоу, а моем голову яблочным шампунем за сто рублей». Саша тогда ответила: «Зато яблочный. Пахнет детством». Сейчас она не смеётся. — Тогда напомню, — говорит Саша. Голос твёрдый, но внутри дрожит. — Ты — та, кто утешал Алену, когда она рыдала в туалете после первого разбора, и сидел с ней два часа, пока её перестало трясти. Ты — та, кто сломал зуб Тасе, когда она врезалась в софит, а потом сидел с ней в травмпункте четыре часа, держал за руку и рассказывал тупые анекдоты, пока ей накладывали швы. Ты — та, кто… — голос Саши ломается, — …кто смотрел на меня в первый день в группе так, будто я уже была твоей. До того, как я сама это поняла. Ты помнишь? Я тогда подумала: «Эта девушка с фиолетовыми волосами сейчас съест меня живьём». А потом ты улыбнулась. И я поняла, что пропала. — Саша… — Не смей говорить, что в тебе ничего нет. Потому что если ты ничего — то и я ничего. Мы одно целое, помнишь? На сцене и не только. Помнишь, как мы репетировали поддержку и ты упала мне на ногу? Я орала от боли, а ты сказала: «Теперь мы квиты, у меня тоже нога болит». И мы ржали до слёз. Ты помнишь это? Ты помнишь, кто ты? Лиза сглатывает. Глаза начинают блестеть — она не плакала ни разу с момента падения. Ни тогда, на холодном полу. Ни в скорой. Ни в палате, когда врач говорил про осколки. Никогда. Сейчас — первый раз. Слёзы текут по щекам, оставляя мокрые дорожки, смешиваются с остатками туши — Лиза не смывала макияж два дня. — Я боюсь, — шепчет она. — Знаю. — Я боюсь, что даже если нога срастётся, я уже не буду той. Что во мне не останется той… дерзости. Того огня. Саша улыбается. Первый раз за три недели. Улыбается, хотя глаза красные, хотя на душе кошки скребут. — Посмотри на себя. — Саша проводит рукой по её волосам, путается в спутанных прядях, не может распутать и оставляет как есть. — Ты сидишь в кресле со сломанной ногой, немытая, с выцветшими фиолетовыми патлами, в трениках, которые мы купили на распродаже за пятьсот рублей, и рассказываешь мне, что в тебе нет дерзости. Ты сейчас даже на больничном выглядишь так, будто готова кого-то убить. Только за то, что он дышит не в такт. Лиза фыркает. Потом тихо смеётся. Смех хриплый, больной, но это смех. — Иди сюда, — говорит она, тянет Сашу за футболку. Саша осторожно садится к ней на здоровое колено и обнимает. Блондинистые волосы падают на плечи Лизы, смешиваясь с фиолетовыми, мокрые пряди касаются сухих, и никто не знает, где чьи. Лиза закрывает глаза. Вдыхает запах яблочного шампуня. Чувствует тепло Сашиного тела. И на секунду — всего на секунду — забывает про ногу. — Никуда я не уйду, — шепчет Саша ей в волосы. — Даже если ты заставишь меня смотреть «Дом-2» и есть солёные огурцы с мёдом. — Это ты ешь огурцы с мёдом. Это у тебя вкусы странные. — Правда? А кто вчера съел полбанки солёных огурцов за один присест? — Мне было грустно. — Тебе всегда грустно, когда ты ешь огурцы. Это какой-то рефлекс. Лиза смеётся. Настоящим смехом. Саша поднимает голову, смотрит на неё и улыбается. У неё разбиты костяшки — не зажили ещё после удара о больничную стену, — и она потирает их большим пальцем, машинально, привычно. Лиза замечает. Берёт её руку, подносит к губам, целует каждый палец. Медленно. С закрытыми глазами. — Не бей больше стены, — говорит Лиза. — Они не виноваты. — А кто виноват? — Никто. Иногда просто так бывает. — Так не бывает. — Саша сжимает её руку. — Кто-то всегда виноват. Просто не всегда есть наказание. — А если я не хочу наказания? Если я хочу просто танцевать? — Тогда мы будем танцевать, — говорит Саша. — Сидя. Лёжа. На одной ноге. Я тебя потащу. Обещаю. Они сидят так долго. Чай остывает. За окном темнеет. Сосед снизу включает телевизор — слышно, как бубнит какой-то сериал. Они не включают свет. Не нужно. Фиолетовые и блондинистые волосы сплелись в один цвет, и в сумерках кажется, что это вообще один человек. Разделить нельзя. --- Месяц спустя. Первый шаг. Реабилитационный центр. Тренажёрный зал с высокими окнами. Лиза стоит на костылях. Нога в ортезе — гипс сняли неделю назад, теперь эта пластиковая конструкция, которая пахнет новой пластмассой и страхом. Она смотрит на пол. На один шаг. Всего один шаг. — Давай, — говорит Саша. Она стоит рядом, готовая подхватить. На ней спортивный костюм, волосы собраны в пучок — она не спала всю ночь, потому что Лиза металась в кровати и говорила: «А вдруг я не смогу? А вдруг я упаду?» Саша отвечала: «Упадёшь — я подниму. Падать мы умеем». И это была плохая шутка, но Лиза усмехнулась. Женя сидит на скамейке у стены. Красные волосы с чёрными концами распущены — сегодня она позволила себе не собирать их, потому что это не репетиция, это важнее. Рядом с ней Алена. Их пальцы переплетены — теперь всегда. После больницы они не говорили о том вечере. Не говорили о поцелуе в макушку. Просто однажды Женя взяла Алену за руку на прогулке и не отпустила. Алена не спросила почему. Она просто сжала её пальцы в ответ. Сейчас Алена сидит, прижавшись плечом к Жениному плечу, её светло-золотистые волосы касаются красных, и это выглядит как закат. Она шепчет: «Сможет». Женя кивает. Не потому, что уверена. Потому что надо. Тася стоит у окна, кусает губы. Её тёмные волосы сегодня особенно пышные — она мыла их специальным шампунем «на удачу», который купила в интернете по совету астролога. Тася верит в астрологов. И в удачу. И в то, что если очень сильно хотеть, то всё получится. Она хочет так сильно, что у неё болят зубы. — Я не могу, — говорит Лиза. Она смотрит на свой ортез. На пластик. На ремешки. На ногу, которая была её ногой, а теперь стала чем-то чужим, механическим, ненастоящим. — Можешь, — говорит Саша. — Один шаг. Всего один. Потом отдохнём. Хочешь, я спою? — Ты не умеешь петь. — Я спою «В лесу родилась ёлочку». Это умеют все. — Это будет пытка. — Тогда сделай шаг, чтобы я заткнулась. Лиза делает шаг. Опирается на костыли. Переносит вес на правую ногу. Ортез скрипит. Боль — острая, как нож, — пронзает голень, колено, бедро. Лиза морщится, но не останавливается. Второй шаг. Третий. Она идёт к Саше. Медленно. Как в замедленной съёмке. Саша идёт навстречу, тоже медленно, держит руки перед собой — подхватить, если что. — Ты идёшь, — говорит Саша. Голос дрожит. — Ты идёшь, Лизка. Смотри на меня. Ты идёшь. Лиза смотрит на неё. На её серые глаза, на её блондинистые волосы, на её дурацкую улыбку — самую красивую улыбку на свете. И делает ещё шаг. И ещё. И пока она идёт, в её голове играет музыка. Не та, под которую они упали. Другая. Та, под которую они когда-нибудь станцуют снова. Она доходит до Саши. Опускает костыли. Падает в её объятия. Саша держит её — крепко, как тогда, на высоте, когда карабин раскрылся. Но сейчас она не падает. Сейчас она стоит. На обеих ногах. На одной настоящей. И на той, которая когда-нибудь снова станет её. — Я говорила, — шепчет Саша ей в волосы. — Ты вернёшься. — Ещё не вернулась, — шепчет Лиза в ответ. — Но я иду. — Я рядом — Знаю. В зале тихо. Женя вытирает слёзы — хореограф плачет, это разрешено сегодня. Алена обнимает её и целует в щёку. По-настоящему. Не в макушку. Женя не отстраняется. Тася хлопает в ладоши и смеётся сквозь слёзы, её тёмные волосы прыгают на плечах. А Лиза стоит, обняв Сашу, и смотрит в окно. Там — солнце. Обычное московское солнце, которое бывает даже в ноябре. Оно светит на её фиолетовые волосы, и они снова становятся яркими. Не как на сцене. Но яркими. — Домой? — спрашивает Саша. — Домой, — отвечает Лиза. — И, Саша? — М-м? — Йогурты завтра купим два. Чтобы не ссориться. Саша смеётся. Её блондинистые волосы щекочут Лизе нос. — Два. И один с тобой поделимся. — Это не логика. — Это любовь. Тут логики нет. Лиза улыбается. И верит. В первый раз за полтора месяца — верит. Не в то, что всё будет легко. А в то, что они справятся. Потому что падать они умеют. Теперь учатся вставать.