Запах мандаринов и свободы

Маргарита стояла у плиты, когда Дин спустился вниз. Она даже не обернулась — просто спросила с той спокойной интонацией, которая всегда означала, что она уже всё знает: — Твой гость спит? Дин замер на пороге кухни. Руки в карманах, волосы спутаны, на губах до сих пор сохраняется ощущение чужого рта. — Откуда ты… — Я встала в шесть, — сказала тётушка, переворачивая омлет. — Лестница скрипит. В твоей комнате два сердца. — Она наконец повернулась и посмотрела на него поверх очков. — Я старая, Дин, но не глупая. Он хотел соврать. Что-то про друга, про ночную прогулку, про то, что Кассиану стало плохо на улице. Но под её взглядом — мудрым, усталым, бесконечно тёплым — все слова рассыпались. — Это тот мужчина, — сказал он тихо. — С холма. — Кассиан, — тётушка кивнула. — Я знаю. Вдова говорила, что он несколько дней не выходил. Я волновалась. — Ты волновалась? — Я волнуюсь за всех, кто живёт в моём городе, — она вернулась к плите. — Приведи его к завтраку. Выглядит он, наверное, ужасно, но я не позволю умереть с голоду. Дин хотел возразить. Сказать, что Кассиану нужен покой, а не допрос. Но тётушка уже ставила на стол третью тарелку, и спорить с ней было так же бесполезно, как спорить с морем. Он поднялся наверх. Кассиан сидел на кровати, прислонившись к стене, и смотрел в окно. Увидев Дина, он слабо улыбнулся — и это было хуже любых слов. — Твоя тётушка знает? — спросил он. — Да, — Дин сел на край кровати. — Это у них семейное. И она зовёт тебя на завтрак. Кассиан закрыл глаза. — Я выгляжу как смерть. — Она это переживёт. — А я переживу её расспросы? Дин наклонился ближе — сам не заметил, как. Их лица разделяли сантиметры. — Просто будь собой, — сказал он. — Ты умеешь молчать так, что это сходит за загадочность. Используй это. Кассиан открыл глаза. В них уже не было лихорадки — только что-то новое, тихое, от чего у Дина перехватывало дыхание. — Ты невыносим, — сказал Кассиан. — Знаю, — Дин усмехнулся. — Пошли. Внизу тётушка разлила кофе по чашкам и поставила на стол целую гору булочек, сыр, мёд, абрикосовый джем. Кассиан сел напротив неё, и Дин заметил, как тот выпрямил спину — привычка человека, которого воспитывали в хороших манерах. — Вы моложе, чем я думала, — сказала тётушка, разглядывая его. — Я слышала про вас от вдовы. Она сказала, что вы очень воспитанный. — Надеюсь, она не солгала, — ответил Кассиан. Голос ещё хрипел, но держался ровно. — Ложь в нашем городе долго не живёт. — Тётушка подвинула к нему тарелку. — Ешьте. Вы бледнее моего любимого простыни. Дин смотрел, как Кассиан берёт булочку, отламывает маленький кусочек, жуёт медленно, словно заново учится этому простому движению. Тётушка не задавала лишних вопросов. Она просто наливала кофе и смотрела — тем своим особенным взглядом, который видел всё, но не лез в душу. — Вы останетесь на обед? — спросила она, когда Кассиан доел. — Я не хочу вас обременять… — Это не обременение, — отрезала тётушка. — Дин, скажи ему. — Оставайся, — сказал Дин. Легко, будто они делали это сотню раз. — Всё равно ты не в состоянии дойти до своей комнаты. Кассиан посмотрел на него — долго, внимательно. Потом кивнул. — Спасибо, — сказал он тихо. — Вам обоим. Тётушка поднялась и начала убирать посуду. На пороге кухни она остановилась и, не оборачиваясь, бросила: — Дин, покажи ему сад. Свежий воздух полезен. Только недолго. Она ушла. Дин выдохнул. — Она одобряет, — сказал он. — Что именно? Дин не ответил. Встал из-за стола, подошёл к Кассиану и протянул руку. — Идём. В саду было тихо. Абрикосовые деревья отбрасывали пятнистую тень на траву. Где-то в углу сада стояла старая скамейка, которую Дин помнил с детства. На неё они и сели — близко, почти касаясь плечами. — Твоя тётя напоминает мне мою бабушку, — сказал Кассиан. — Она тоже всё видела. И никогда не осуждала. — Она умерла? — спросил Дин. — Да. Три года назад. После её смерти Париж стал чужим. А потом и мужчина, с которым я жил… — Кассиан замолчал. — Прости. Я говорю о себе, как будто я здесь самый несчастный. — Может, самый несчастный, — Дин посмотрел на него. — А может, тот, кому повезло больше всех. — С чего ты взял? — Ты в этом саду. Сейчас. Рядом со мной. — Дин усмехнулся, пряча смущение. — Звучит глупо. — Нет, — тихо сказал Кассиан. — Не глупо. Он взял руку Дина — так же, как вчера, но теперь медленнее, осознаннее. Провёл пальцами по мозолям, по сгибам, по тонкой коже запястья, где бился пульс. — Ты боишься? — спросил Кассиан. — Чего? — Августа. Дин сжал его пальцы в ответ. — Раньше нет. Теперь — да. Потому что в конце августа я должен уехать. А ты останешься. Кассиан молчал долго. Так долго, что ветер успел принести запах мандаринов и чей-то смех с главной улицы. Между ними повисло то странное, полупрозрачное напряжение, когда оба знают о чём-то, но решают не трогать. Как стеклянную вазу на краю стола — лучше не дышать. Кассиан взял его руку. Не сжал, как в прошлый раз, а просто положил свою ладонь сверху, пальцы к пальцам. Жест получился почти невесомым, но Дин почувствовал его всем телом. — У нас есть июль, — сказал Кассиан. — И большая часть августа. — А потом? — А потом — будет потом. Дин хотел настаивать. Хотел услышать «я уеду с тобой» или «останься», или хотя бы «мы что-нибудь придумаем». Но он посмотрел на профиль Кассиана — спокойный, красивый, с лёгкой тенью под скулой — и понял, что не хочет портить этот момент. Пусть будет так, — подумал он. Пусть мы просто будем. А в конце августа — будь что будет. — Ладно, — сказал он вслух. — Июль. Август. А потом — потом. Он улыбнулся, чуть грустной, какой-то очень взрослой улыбкой. Кассиан заметил это. Наверное, заметил всё, потому что вдруг наклонился и коснулся губами его виска — легко, как крылом. — Хорошо, — прошептал он. — Спасибо. — За что? — Что не спрашиваешь. Дин закрыл глаза. Солнце светило сквозь листья абрикосового дерева, и в этом свете, и в запахе мандаринов, и в чужом дыхании у своего виска было что-то настолько полное, что слова действительно казались лишними. В конце августа я уеду, — подумал Дин. Но сейчас — я здесь. И он здесь. И этого достаточно. Август был далеко. А июль только начинался.