Запах мандаринов и свободы

После разговора в саду они не возвращались к теме августа. Словно заключили молчаливое соглашение: это лето принадлежит нам, а остальное — потом. Но молчаливое соглашение не значило, что Дин перестал думать. Каждое утро он просыпался с одной и той же мыслью: «Ещё один день. Ещё один день ближе к концу». Он ловил себя на том, что считает дни не с начала лета, а с того момента, как увидел Кассиана на холме. Девять дней. Десять. Одиннадцать. Кассиан поправлялся медленно. Первые два дня после той ночи он почти не выходил из комнаты вдовы — Дин навещал его каждый вечер, принося тётушкины бульоны и делая вид, что пришёл просто проведать. Вдова смотрела на них поверх очков и ничего не говорила, но Дин чувствовал её взгляд — цепкий, оценивающий. — Она знает, — сказал он как-то, сидя на краю кровати Кассиана. — Кто? — Синьора Розетта. Она смотрит так же, как моя тётушка. Кассиан слабо усмехнулся — он лежал на подушках, бледный, но уже не такой измождённый. — В этом городе все всё знают, — сказал он. — Вопрос не в том, знают ли. Вопрос в том, что они с этим делают. Дин хотел спросить, что имеется в виду. Не спросил. Вместо этого взял гитару — принёс с собой — и начал тихо перебирать струны. — Сыграй что-нибудь, — попросил Кассиан. — Nothing Else Matters? — Нет. Что-то без слов. Дин подумал и заиграл медленную, тягучую мелодию, которую сочинил прошлой зимой, когда сидел в своей комнате в университете и смотрел на снег за окном. У неё не было названия. Она была просто — настроением. Кассиан закрыл глаза. — Это про одиночество, — сказал он, когда Дин закончил. — Откуда ты знаешь? — Потому что я его узнаю. Дин отложил гитару. Сделал то, на что не решался раньше, — лёг рядом с Кассианом на узкую кровать, лицом к лицу. Их разделяло несколько сантиметров. — Ты тоже одинок? — спросил он. — Даже сейчас? Со мной? Кассиан долго смотрел на него — в упор, не отводя глаз. — Сейчас — нет, — сказал он наконец. — Сейчас я чувствую себя так, будто наконец-то пришёл домой. Но я боюсь, что это пройдёт. — Не пройдёт, — Дин сказал это твёрже, чем чувствовал. — Откуда ты знаешь? — Потому что я тоже так чувствую. Они молчали. Дин смотрел на губы Кассиана — всё ещё бледные, но уже не такие сухие, — и думал о том, как много может сказать один взгляд. Он потянулся — медленно, давая Кассиану время отстраниться, если тот захочет. Кассиан не отстранился. Их второй поцелуй был долгим, почти мучительным в своей медлительности. Дин чувствовал, как под его ладонью бьётся сердце Каса— ровно, сильно, — и это пульсирующее тепло отдавалось где-то внизу живота тягучей, непрошеной волной. Он отстранился первым. — Ты ещё болеешь, — прошептал он, тяжело дыша. — Мне уже лучше, — ответил Кассиан, и в его голосе появилось что-то новое, низкое, чего Дин раньше не слышал. — Всё равно, — Дин сел на кровати, провёл рукой по волосам. — Не сейчас. Когда ты… — Когда я что? — Когда ты сможешь стоять на ногах дольше пяти минут, — Дин усмехнулся, пряча смущение. — И когда я перестану думать о том, что ты говоришь на французском во сне. Кассиан приподнял бровь. — Я говорю во сне? — Да. И это нечестно, потому что я не понимаю ни слова. — Я могу перевести. — Не надо, — Дин встал, взял гитару. — Пусть останется тайной. Всё равно ты мне скоро надоешь. Он сказал это как шутку. Но когда обернулся у двери и увидел, как Кассиан смотрит на него — внимательно, чуть грустно, с той улыбкой, которая была только для него одного, — Дин понял: он никогда ему не надоест. И это было страшнее всего.