Запах мандаринов и свободы

— Ты влюблён, — сказала Маргарита на третий день июля, когда Дин вернулся от Кассиана. Он замер на пороге кухни с кружкой в руке. — Что? — Ты слышал, — она не обернулась от плиты. — Ты ходишь как привязанный. Ты перестал играть по вечерам. Ты не споришь со мной за завтраком. Это классические симптомы. — Симптомы чего? — Влюблённости, дурачок. Дин хотел возразить. Сказать, что они просто друзья. Что Кассиан интересный собеседник. Что ему просто жалко больного человека. Но тётушка наконец повернулась, сняла очки, и под её взглядом — усталым, мудрым, бесконечно тёплым — вся ложь рассыпалась, как песок. — Да, — сказал он тихо. — Наверное. Она вздохнула. Села напротив, взяла его руки в свои — морщинистые, пахнущие мукой и корицей. — Дин, я не осуждаю, — сказала она. — Мне всё равно, мужчина это или женщина. Мне важно, чтобы ты был счастлив. Но я должна спросить: ты уверен? — В чём? — В нём. В себе. В том, что это не просто летнее увлечение. Дин сжал её пальцы. — Я не знаю, — честно ответил он. — Но я хочу узнать. Тётушка кивнула, отпустила его руки и снова надела очки. — Тогда приведи его на ужин. В пятницу. Я приготовлю лазанью. — Тётушка… — Никаких «но». Я хочу посмотреть на него вблизи. В прошлый раз он был болен и выглядел как смерть. Теперь — пусть придёт здоровым. И пусть принесёт вино. Хорошее, не то, что продают в лавке Альфредо.  Дин не смог сдержать улыбку. — Хорошо, — сказал он. — Я передам. В пятницу Кассиан пришёл ровно в восемь. Он выглядел совершенно иначе, чем в тот первый раз: не льняная рубашка, а тёмно-синий хлопковый поло, чистые брюки, волосы зачёсаны назад. В руках — две бутылки вина, одна красное, одна белое, и букет полевых цветов. — Для синьоры, — сказал он, протягивая цветы тёте.  Та взяла, посмотрела на него поверх очков и коротко кивнула. — Проходите. Еда готова. Дин смотрел на эту сцену и чувствовал странную гордость. Кассиан умел производить впечатление — не напором, не громкими словами, а тихой, почти старомодной воспитанностью. Он помог тётушке накрыть на стол, пододвинул ей стул, дождался, пока она сядет первой. За ужином они говорили о книгах. Оказалось, тётушка читала Хемингуэя в оригинале, и Кассиан смотрел на неё с таким искренним уважением, что Дин чуть не рассмеялся. — А ты, Дин? — спросила она, когда они дошли до десерта. — Ты читаешь что-то кроме рок-журналов? — Иногда, — буркнул он. — Кассиан дал мне одну книгу. — Какую? — «Call me by your name», — ответил Кассиан вместо него. Тётушка замерла с вилкой в воздухе. Посмотрела на него. Потом на Дина. — Остроумный выбор, — сказала она сухо. Дин покраснел до корней волос. Кассиан — ни одним мускулом. После ужина тётушка ушла в гостиную смотреть телевизор, оставив их мыть посуду. Дин стоял у раковины, чувствуя, как Кассиан приблизился сзади — не касаясь, но почти. — Ты специально это сделал? — прошептал Дин. — Что именно? — Книгу. Ты знал, что она поймёт. Кассиан наклонился к его уху. Дин почувствовал тепло его дыхания. — Я ничего не делаю специально, — сказал Кассиан. — Я просто… не прячусь. — А я прячусь? — Немного. — Ладонь Кассиана легла на поясницу Дина — легонько, почти невесомо. — Но это нормально. У тебя будет время перестать. Дин закрыл глаза и выдохнул. — Ты невыносим, — прошептал он. — Я в курсе. Они закончили мыть посуду, и Дин провёл Кассиана до калитки. В темноте, под старым абрикосовым деревом, они поцеловались — впервые не в комнате, не на холме, а там, где их мог увидеть кто угодно. Дин прижал Кассиана к стволу дерева, чувствуя под пальцами его плечи, твёрдые, живые. В поцелуе не было спешки — только какое-то спокойное, уверенное «ты мой», от которого у Дина подкашивались колени. — Иди, — прошептал он, отрываясь. — А то я не отпущу. Кассиан улыбнулся — той своей редкой, тихой улыбкой. — Я не против, если не отпустишь. — Иди, — повторил Дин, но рук не убрал. Они стояли так ещё минуту. Может, две. А потом Кассиан ушёл, и Дин долго смотрел ему вслед, чувствуя на губах его вкус — вино, травы и что-то такое, от чего хотелось кричать в ночь. Он зашёл в дом. Тётушка сидела в кресле с вязанием и, не поднимая головы, сказала: — Он хороший. Только грустный. Что с ним случилось? — Он расскажет сам, когда будет готов, — ответил Дин. Тётушка кивнула. — Тогда будь терпелив. Люди с такой грустью в глазах не открываются быстро. Дин поднялся к себе, лёг на кровать и долго смотрел в потолок. Август, — подумал он. Ещё почти месяц. Он закрыл глаза и увидел Кассиана — его руки, его шею, его скулы при лунном свете. Это лето убьёт его. Или спасёт.