Запах мандаринов и свободы

На исходе третьей недели июля случилось то, чего Дин боялся. К нему подошла синьора Розетта — вдова, у которой снимал комнату Кассиан. — Молодой человек, — сказала она, перехватив его на главной улице. — Нам нужно поговорить. Она усадила его на скамейку у своего дома и долго молчала, разглядывая свои руки. — Вы знаете, почему он здесь? — спросила она наконец. — Не совсем, — признался Дин. — Он говорил, что у него был… кто-то. В Париже. Что-то пошло не так. Синьора Розетта покачала головой. — Это не «что-то пошло не так». Это был мужчина, который почти уничтожил его. — Она понизила голос. — Я видела шрамы, Дин. Не на лице. На груди. Он думал, я не заметила, когда приносила ему простыни. Дин почувствовал, как у него холодеют пальцы. — Шрамы? Какие шрамы? — От сигарет, — сказала синьора Розетта. — И не только. Он не говорит, но я видела, как он вздрагивает, когда кто-то подходит сзади. Тот человек… он делал с ним ужасные вещи. А Кассиан молчал. Потому что любил. Дин сидел, не дыша. — Зачем вы мне это говорите? — Потому что вы должны знать, — сказала вдова. — Он не просто «грустный». Он травмированный.  Она ушла, оставив Дина одного на скамейке. Он сидел, сжимая край футболки, и чувствовал, как в груди разрастается холодная, тяжёлая ярость. Не на Кассиана. На того человека. На всех, кто делает такое с другими. На себя — за то, что не знал. Он нашёл Кассиана в его комнате. Ставни были полуоткрыты, и вечерний свет падал полосами на старый деревянный пол. Кассиан сидел на кровати с книгой, и в этой позе было что-то уютное, почти домашнее — как будто он всегда здесь жил, как будто этот город был его настоящим домом, а не временным убежищем. — Ты должен мне показать, — сказал Дин, не здороваясь. Кассиан поднял голову. Взгляд спокойный, но настороженный — такой бывает у животных, когда они чувствуют опасность, но ещё не поняли, откуда она идёт. — Показать что? — Шрамы. Тишина. Кассиан медленно закрыл книгу. Отложил на тумбочку. — Кто тебе сказал? — Синьора Розетта. — Дин шагнул в комнату, закрыл за собой дверь. — Она видела, когда приносила тебе простыни. Пока ты болел. Кассиан встал. Не торопливо, но Дин заметил, как напряглись его плечи. — Это не твоё дело, — сказал Кассиан. Голос ровный, почти безразличный, но слишком ровный, чтобы быть настоящим. — Не моё? — Дин усмехнулся — горько, зло. — Ты спишь в моей постели. Ты целуешь меня. Ты говоришь, что я единственный, кто держит тебя на земле. И после этого — «не твоё дело»? — Да, — Кассиан шагнул к окну, встал спиной к Дину. — Не твоё. Это случилось до тебя. Это не имеет к тебе отношения. — Не имеет? — Дин шагнул за ним. — Когда я вижу, как ты вздрагиваешь, если кто-то подходит сзади? Когда ты сжимаешься в комок, если я нечаянно касаюсь твоей спины? Это имеет ко мне отношение. Потому что я хочу знать, что я делаю не так. Чтобы не делать больно. Кассиан резко обернулся. — Ты делаешь не так? — Голос его дрогнул — впервые. — Ты здесь вообще ни при чём. Ты — лучшее, что со мной случилось. И именно поэтому я не хочу, чтобы ты видел это. — Покажи. — Нет. — Кас, — Дин сделал ещё шаг. Теперь их разделял только свет от окна. — Пожалуйста. — Я сказал — нет. Они смотрели друг на друга. Дин чувствовал, как в груди разрастается не ярость даже, а что-то более тяжёлое — бессилие. Он не мог заставить. Не мог требовать. Но и отступить не мог, потому что тогда они оба притворялись бы, что прошлого не существует, а это было невозможно. — Ты боишься, — сказал Дин. — Не меня. Своей реакции. Или моей. Кассиан отвернулся к окну. Его пальцы сжимали подоконник так, что побелели костяшки. — Уходи, — тихо сказал он. — Пожалуйста. Не сейчас. — Нет. — Дин. — Я сказал — нет. — Дин подошёл вплотную. Встал за спиной, но не касался. — Я не уйду. Я буду стоять здесь, пока ты не повернёшься. Или пока ты сам не выгонишь меня. Но даже если выгонишь — я приду завтра. И послезавтра. Кассиан замер. Секунды тянулись, как смола. Дин слышал, как стучит сердце — своё и чужое, — как где-то внизу поёт радио, как ветер шуршит шторами. — Ты невыносим, — сказал Кассиан, не оборачиваясь. — Слышал уже. — Я не хочу, чтобы ты смотрел на меня как на сломанного. — Ты не сломанный, — твёрдо сказал Дин. — Ты — целый. Просто с историей, которую я пока не знаю. Кассиан медленно повернулся. В его глазах не было слёз — только какая-то сухая, выжженная пустота, которую Дин уже научился распознавать. Это была не слабость. Это была стена. — Хорошо, — сказал Кассиан. — Смотри. Он подошёл к кровати, сел на край и, не глядя на Дина, начал расстёгивать пуговицы на рубашке. Дин замер. Ему хотелось сказать «не надо», но он сам просил. И теперь отступать было поздно. Рубашка упала на пол. Кассиан сидел с прямой спиной, но голова была опущена, и волосы падали на лицо, скрывая его. При свете, который теперь казался слишком ярким, Дин увидел. На груди — несколько маленьких круглых следов. Старых, бледных, почти белых на смуглой коже. От сигарет — или от чего-то ещё, о чём Дин не хотел думать. А на лопатках — шрамы другие. Тонкие, длинные, будто от ударов чем-то узким. Они пересекали спину, как линии на старой карте. — Повернись, — попросил Дин. Кассиан не двинулся. — Ты хотел увидеть. Увидел. Теперь можешь уйти. — Я не закончил. — Дин, — голос Кассиана стал тише, почти угрожающим. — Пожалуйста. Не трогай. — Я не буду трогать. Я просто посмотрю. — Я не хочу, чтобы ты смотрел. — А я не хочу, чтобы ты прятался. Кассиан резко поднял голову. В глазах — злость. Настоящая, живая, которую он так долго прятал под маской спокойствия. — Ты не понимаешь, — сказал он. — Ты не можешь понять. Ты девятнадцать лет прожил в мире, где никто не причинял тебе боли. — Это не значит, что я слепой, — огрызнулся Дин. — Это не значит, что я не могу увидеть чужую боль. — Можешь, — Кассиан встал, сделал шаг к нему — близко, почти вплотную. — Но ты не можешь её вылечить. Ты не врач. Ты не спасатель. Ты — парень, который уедет в конце августа и забудет, как меня зовут. — Как ты смеешь? — Дин почувствовал, как внутри что-то оборвалось. — Как ты смеешь говорить, что я забуду? — Потому что все забывают, — Кассиан сжал челюсть. — Все. Сначала обещают, что останутся. Потом остаются шрамы. А потом остаётся только тишина. — Я — не он! — А я боюсь, что ты — такой же. Повисла тишина. Такая плотная, что можно было резать ножом. Дин смотрел на Каса — на его шрамы, на его сжатые кулаки, на его глаза, в которых теперь была не пустота, а страх. Настоящий, животный страх, который он так долго прятал. — Я не он, — повторил Дин, медленно, по слогам. — И если ты думаешь, что я уеду и забуду, то ты меня не знаешь. — И не узнаю, — отрезал Кассиан. — Потому что ты не хочешь, чтобы я знал. Ты показываешь мне только то, что удобно. Свои шутки, свою улыбку, свою гитару. А внутри у тебя — такой же страх, как у меня. Только ты называешь его «свободой». Слова упали в тишину, как камни в воду. Дин стоял неподвижно, чувствуя, как каждое из них врезается в него, оставляя следы. Он хотел возразить. Хотел сказать что-то едкое, отгородиться привычной усмешкой, спрятаться за шуткой. Но Кассиан смотрел на него — в упор, безжалостно, и под этим взглядом не оставалось места для масок. «Он прав, — подумал Дин. — Я показываю только то, что удобно. Я смеюсь, когда хочется кричать. Я играю, когда хочется спрятаться. Я называю бегство свободой, а страх — выбором». И в этот момент он понял, что если не сделает что-то сейчас — по-настоящему, без остатка, — то между ними всегда будет стена. Дин сделал шаг назад. Потом ещё один. Кассиан смотрел на него с недоумением — и с той настороженостью, которая не покидала его ни на секунду. — Что ты делаешь? — спросил он. Дин не ответил. Он опустился на колени. Медленно. Намеренно. Коснулся коленями холодного деревянного пола, выпрямил спину, поднял голову. В комнате было тихо — только их дыхание и далёкий шум улицы. — Дин, — голос Каса дрогнул. — Встань. — Нет. — Что это значит? — Это значит, — Дин смотрел на него снизу вверх, и в его глазах не было игры, — что ты прав. Я боюсь. Я боюсь, что в конце августа не смогу уехать. И боюсь, что смогу. Я боюсь, что ты — лучшее, что со мной случилось, и что я это испорчу. Я боюсь, что ты посмотришь на меня и увидишь очередного человека, который уйдёт. Кассиан замер. Его пальцы сжались в кулаки, потом разжались. — Дин, встань, пожалуйста, — повторил он, но в голосе уже не было твёрдости. Было что-то другое — испуг? надежда? Дин не мог разобрать. — Нет, — сказал Дин твёрдо. — Я буду стоять на коленях столько, сколько нужно. Не потому, что я слабый. А потому, что я хочу, чтобы ты понял: я не уйду, пока ты меня не отпустишь. И даже тогда — не факт. Он сделал паузу. Потом добавил тише: — Ты можешь всё. Ты можешь приказывать. Ты можешь трогать. Ты можешь кричать. Я разрешаю. Всё, что тебе нужно, чтобы почувствовать себя в безопасности. Потому что я — не он. И я докажу это. Столько раз, сколько потребуется. Кассиан смотрел на него. В комнате было так тихо, что Дин слышал, как бьётся чужое сердце — быстро, неровно, напуганно. — Ты не понимаешь, что предлагаешь, — сказал Кассиан хрипло. — Понимаю, — ответил Дин. — Я предлагаю тебе контроль. Весь. Без остатка. Потому что если ты не попробуешь сейчас, ты никогда не перестанешь бояться, что любое прикосновение — это угроза. Он опустил взгляд на свои руки, лежащие на коленях ладонями вверх — открытые, беззащитные. — Я не буду трогать первым, — сказал он. — Только если ты скажешь. И только так, как ты разрешишь. Кассиан стоял неподвижно. Секунды тянулись, превращаясь в минуты. Дин чувствовал, как ноет спина, как холодный пол отдаёт в колени, как бешено колотится его собственное сердце. Но он не шевелился. Наконец Кассиан шагнул вперёд. Медленно. Осторожно. Как человек, который идёт по тонкому льду. Он остановился прямо перед Дином, нависая над ним. Дин не поднял глаз — оставался в позе ожидания, чувствуя, как напряжение между ними становится почти физическим, почти осязаемым. — Посмотри на меня, — сказал Кассиан. Дин поднял голову. Кассиан смотрел на него сверху вниз. В его глазах не было жестокости — была пустота, которую постепенно, очень медленно, заполняло что-то другое. Власть? Доверие? Дин не знал. — Ты правда позволишь мне всё? — спросил Кассиан. — Да. — А если я сделаю больно? — Не сделаешь, — твёрдо сказал Дин. — Потому что ты — не он. Кассиан протянул руку. Коснулся подбородка Дина — кончиками пальцев, легко, как будто проверял, не исчезнет ли тот под прикосновением. Дин не отстранился. Не моргнул. — Я могу приказать тебе уйти, — сказал Кассиан. — Можешь. И я уйду.  — А если прикажу остаться? — Тогда останусь. Навсегда. Если ты этого хочешь. Кассиан убрал руку. Сделал шаг назад. — Это слишком, — сказал он. — Ты не можешь решать о «навсегда» на коленях в моей комнате. — Могу, — Дин не двинулся с места. — Потому что я уже решил. Ещё до того, как ты заболел. Ещё до того, как мы поцеловались в первый раз. Я решил в то утро, когда увидел тебя на холме. Кассиан отвернулся к окну. Его плечи напряглись, потом опустились — как будто он скинул тяжёлый груз. — Ты невозможен, — сказал он в стену. — Знаю. — Ты заставляешь меня верить в то, во что я разучился верить. — А ты заставляешь меня быть честным. Даже когда страшно. Кассиан повернулся. Он смотрел на Дина — на колени, на открытые ладони, на лицо, в котором не было ни капли привычной усмешки. — Встань, — сказал он. — Приказываешь? — Прошу. Дин поднялся. Ноги затекли, и он покачнулся — Кассиан поймал его за плечи. Их лица оказались в нескольких сантиметрах друг от друга. Дин чувствовал его дыхание — тёплое, прерывистое. — Ты мне веришь? — спросил Дин. — Я пытаюсь, — ответил Кассиан. — Это всё, о чём я прошу. Кассиан медленно убрал руки с его плеч. Потом так же медленно расстегнул рубашку — ту самую, которую Дин уже видел. Шрамы на груди. На рёбрах. На ключицах. Дин смотрел, не отводя глаз, не пытаясь трогать, хотя пальцы зудели от желания провести по каждому. — Я боюсь, что ты передумаешь, — сказал Кассиан. — Когда увидишь всё. Когда поймёшь, насколько я сложный. — Я уже вижу, — Дин сделал вдох. — И я не передумал. Кассиан взял его за запястье. Прижал ладонь Дина к своей груди — туда, где под шрамами билось сердце. Сильно. Быстро. Живо. — Чувствуешь? — спросил Кассиан. — Да. — Это из-за тебя. Дин медленно повёл пальцами по груди Кассиана — не касаясь шрамов, только здоровой кожи между ними. Он чувствовал, как под его ладонью напрягаются мышцы, как перехватывает дыхание у обоих. — А теперь — моя очередь, — сказал Кассиан. — Что? — Ты показал мне своё доверие. Теперь я покажу тебе своё. Но не здесь. И не сразу. Кассиан отпустил его запястье. — Иди на кровать, — сказал он. Не громко. Не требовательно. Просто — позволил себе эту фразу, этот тон, который парень никогда от него не слышал. Дин медленно кивнул. Развернулся. Сделал несколько шагов к кровати — и сел на край, не ложась, просто ожидая. Кассиан подошёл следом. Остановился в шаге. Посмотрел на Дина — долго, изучающе, как будто видел впервые. — Можно? — спросил он и коснулся плеча Дина, там, где футболка сползла, открывая ключицу. Дин кивнул. Кассиан провёл пальцами по его плечу, по шее, остановился на подбородке, приподнял лицо Дина так, чтобы тот смотрел прямо на него. — Если я скажу «стоп», мы остановимся, — произнёс Кассиан. — С тобой или со мной — неважно. Если хоть кому-то станет не по себе — мы прекращаем. Договорились? — Договорились, — выдохнул Дин. Кассиан склонился ниже. Их губы почти соприкасались. — Тогда закрой глаза, — прошептал он. — И не открывай, пока я не разрешу. Дин подчинился. В темноте за своими веками он слышал только дыхание Кассиана — близкое, чуть неровное, и собственное сердце, колотившееся где-то в горле. Кассиан не торопился. Он медленно провёл пальцами по лицу Дина — по скулам, по губам, по закрытым векам — лёгкими, почти невесомыми касаниями, от которых кожа покрывалась мурашками. Это не было лаской в привычном смысле. Это было изучение. Возвращение себе права трогать — не причиняя боли, не ожидая подвоха. Дин сидел неподвижно. Не открывал глаза. Не тянулся навстречу. Он просто был — открытый, доступный, полностью в чужих руках. — Ты дрожишь, — заметил Кассиан. — Немного. — От страха? — Оттого, что это слишком хорошо, чтобы быть правдой. Кассиан замолчал. А потом Дин почувствовал, как чужие губы коснулись его собственных. Как поцелуи стали спускаться ниже, как прохладные руки каса залезли под футболку и небрежно стали ее снимать. — Открой глаза, — сказал Кассиан. Кас выглядел так, что у Дина перехватывало дыхание. Беспорядок в волосах, чуть припухшая нижняя губа и еле теплящийся румянец — Дин не знал, как назвать то, что чувствует, видя всё это. Движения Кассиана становились более резкими, жадными. Он оттянул голову Дина назад за волосы, и вцепился в его губы жадным поцелуем.   Слегка прикусив нижнюю губу Каса, и вырвав у того приглушенный стон, парень тут же нежно поцеловал пострадавшее место. Кассиан в его руках напрягся, но не отстранился.  —Ты уверен? —Дин и не старался ответить четко, он просто промычал что-то в шею мужчины, жадно ее втягивая.  Дальше Дин помнил только руки. Руки Кассиана на своей спине — сначала осторожные, потом смелее. Свои руки, которые дрожали и впивались в белую простынь. Потом была тишина. И движения — медленные, почти молитвенные. И вздохи, которые они прятали в подушках. И момент, когда Дин посмотрел в глаза Кассиану и увидел там не страх, не прошлое, а себя — своё отражение, своё будущее, свою погибель. Дин впервые позволил себе быть ведомым. И это оказалось страшнее и слаще всего, что он когда-либо пробовал. Когда всё закончилось, они лежали в темноте, тяжело дыша, сплетя ноги под сбитой простынёй. Кассиан гладил Дина по спине — длинными, успокаивающими движениями — и молчал. Дин лежал, уткнувшись лицом в его плечо, и чувствовал, как постепенно возвращается обычный мир: запах абрикосов из открытого окна, далёкий лай собак, тихое поскрипывание старого дома. Парень поднял голову. В темноте он почти не видел лица Каса— только блеск глаз, отражение луны. — Я люблю тебя. —шёпотом произнес Дин, он просто хотел, чтобы мужчина знал это.  Кассиан не ответил. Он просто прижал Дина к себе и замер. Дин не настаивал. Он закрыл глаза и слушал, как бьётся сердце того, кто стал для него всем. Сегодня они были здесь. Вместе. Целые. Настолько, насколько это вообще возможно для двоих, которые только учатся не бояться.