Запах мандаринов и свободы

Дин проснулся оттого, что в комнату пробивался утренний свет — мягкий, молочный, совсем не похожий на палящее солнце, которое обычно будило его. Шторы колыхались от лёгкого ветра, и вместе с воздухом в комнату вплывал запах абрикосов. Кассиан спал на животе, уткнувшись лицом в подушку, и его спина была открыта — без укрытия, без защиты. Дин смотрел на шрамы на лопатках, на то, как они белеют на смуглой коже, и чувствовал, как внутри поднимается что-то тяжёлое и нежное одновременно. Он не стал его будить. Просто лежал рядом, смотрел и думал о том, сколько сил нужно, чтобы после всего этого — просыпаться, дышать, верить. Кассиан открыл глаза сам. Сначала замер — на секунду, привычно напрягся, как человек, который не привык видеть рядом чужие лица. А потом увидел Дина — и расслабился. Весь. Сразу. Как будто память тела наконец-то получила доказательство: этот — безопасен. — Ты не спишь, — сказал он хрипло. — Смотрю на тебя, — ответил Дин. — Это лучше сна. Кассиан перевернулся на спину, прикрывая грудь простынёй — автоматический жест, от которого у Дина кольнуло в груди. — Не надо, — тихо сказал Дин. — Пожалуйста. Не прячься от меня. Кассиан посмотрел на него. Долго. Потом медленно убрал простыню. — Расскажи мне, — попросил он. — Не сегодня. Сейчас. Пожалуйста. Кассиан закрыл глаза. На секунду. На две. Когда открыл их снова, в них не было слёз — только какая-то древняя, выжженная усталость и ещё что-то, похожее на решимость. — Хорошо, — сказал он. — Расскажу. Дин слушал, не перебивая. О том, как Кассиан встретил Бенни в двадцать три. Как тот казался идеальным — старше, опытнее, заботливым. Как в начале всё было как в старом кино: цветы, ужины при свечах, обещания на двоих. — Я думал, что наконец-то нашёл дом, — сказал Кассиан, глядя в потолок. — Я был глупым. Мне казалось, что любовь должна быть трудной. Что если человек страдает — значит, он действительно любит. Как постепенно забота превратилась в контроль. Сначала лёгкий — «ты слишком поздно возвращаешься», «эта рубашка тебе не идёт», «твои друзья тебя не понимают». Потом жёстче. — Я перестал видеться с теми, кто мне был дорог, — рассказывал Кассиан ровным, почти безжизненным голосом. — Я перестал выходить без его разрешения. Я перестал отвечать на звонки, потому что он проверял телефон. Как контроль превратился в жестокость. Сначала — слова. Потом — крики. Потом — руки. — Первый раз он ударил меня через год, — Кассиан сжал пальцы на простыне. — А потом извинился. Сказал, что я сам спровоцировал. Я поверил. Потому что когда человек, которого ты любишь, говорит, что это ты виноват, ты веришь. Дин сидел, не дыша. В груди разрасталась холодная, тяжелая ярость, но он подавлял её — не сейчас. Не для него. Сейчас Кассиану нужна была не его злость, а тишина. Как Кассиан терпел семь лет. — Семь лет, — повторил он, как будто пробуя эти слова на вкус. — Я привык. Ты можешь привыкнуть к чему угодно. Даже к боли. Даже к страху. Ты просто живёшь — в маленькой клетке, которую сам для себя построил. Как сбежал, когда понял, что следующей сломанной вещью будет не стул и не тарелка, а его позвоночник. — В тот день он ударил меня по голове вазой, — сказал Кассиан. — Я упал и не мог встать несколько минут. А он стоял надо мной и улыбался. И я понял: если я сейчас не уйду, то никогда уже не уйду. Я лежал на полу, смотрел на его ноги и повторял про себя: «Вставай. Вставай, чёрт тебя дери». И он встал. Взял документы, немного денег, сел на первый поезд и уехал. Не важно куда. Лишь бы подальше. — Я оказался здесь случайно, — Кассиан повернул голову к Дину. — Вышел из поезда в ближайшем городке и пошёл пешком. Увидел этот холм, эти дома, этого старика, который поёт. И подумал: «Может быть, здесь можно забыть». Дин смотрел на него. На человека, который семь лет терпел и всё равно нашёл в себе силы уйти. — Можно, — сказал Дин. — Я помогу тебе забыть. Кассиан покачал головой. — Не надо помогать. Просто будь рядом. — Я рядом. Дин наклонился и поцеловал шрам на груди Кассиана — самый старый, самый белый. Кассиан вздрогнул. — Что ты делаешь? — прошептал он. — Целую, — ответил Дин. — Каждый. Чтобы ты знал: эта кожа — твоя. Не его. И она имеет право на нежность. Он поцеловал следующий. И следующий. Медленно, не торопясь. На груди, на рёбрах, на ключицах. Дошёл до плеча, до локтевого сгиба, до запястья — везде были следы. Кассиан лежал неподвижно, как под гипнозом, и только иногда сжимал пальцы на простыне. Когда Дин закончил с грудью, он перевернул Кассиана на живот — осторожно, спрашивая каждый взгляд — и поцеловал его лопатки. Длинные, тонкие шрамы, похожие на линии на старой карте. Он целовал их медленно, не пропуская ни одного, и чувствовал, как под губами вздрагивает чужая спина. — Всё, — прошептал Дин, когда закончил. — Теперь они и мои тоже.  Кассиан не двигался. Лежал лицом в подушку, и Дин не видел его глаз. — Кас? — Я здесь, — ответил Кассиан глухо. — Просто… будь рядом.  — Я буду.— пообещал Дин. — Если ты позволишь. Он лёг рядом, прижался к его спине, обнял. Чувствовал, как постепенно расслабляется тело Кассиана — мышца за мышцей, сантиметр за сантиметром. — Спасибо, — прошептал Кассиан. — За то, что не сбежал. — Я не сбегу, — ответил Дин. — Я ещё ни разу не сбежал от человека, которого люблю. Кассиан повернул голову. В щель между шторами пробивался свет, и в этом свете его глаза казались почти прозрачными. — Август завтра, — сказал он. Дин не ответил. Он просто сжал его крепче и почувствовал, как мир за окном продолжает жить своей жизнью — поют птицы, лают собаки, доносятся запахи фенхеля и свежего кофе. Вот она, настоящая свобода. И она не в том, чтобы уехать или остаться. Она в том, чтобы быть здесь. Сейчас. С тем, кого выбрал. Август наступит завтра. А сегодня — сегодня у них ещё было утро.