Улицы ждут

Приехав домой, Джонни растёкся по дивану. Ему было одновременно и хорошо, и паршиво. Стрит оправдал ожидания, и это был кайф. Вещи Яны получили вторую жизнь, а шоу — особую яркость и размах. Джонни нравилось кидать в толпу разные штуки и наблюдать за реакцией людей. Денег тоже собрали немало, несмотря на то, что часть из них пришлось отдать Мите. Джонни надеялся, что Саныч найдёт силы отцепить от себя этого паразита или хотя бы не будет приглашать его на стриты. Однако, в целом, Митя был Джонни до лампочки. Куда больше его задело поведение Вассы. Васса весь вечер общалась с каким-то писателем, восхищалась каждой его идеей, а под конец ещё и обозвала Джонни Ивашкой. Всё это удалось перевести в шутку, но Джонни чувствовал себя обиженным. Молодой, симпатичный писатель явно нравился Вассе не просто из-за профессии. А вот Аркадия на стритах давно уже не было, и Васса о нём почти не говорила. Джонни никогда не любил Аркадия, но теперь испытал к нему что-то вроде солидарности. «Видимо, когда я мечтал, чтобы Васса рассталась с Аркадием, нужно было формулировать запрос к мирозданию чётче», — подумал Джонни и горько вздохнул. Немного радовало то, что удалось вовремя посадить в машину Эша, и писателю не хватило места. Вообще-то, Эш хотел ещё побродить по набережной, но Джонни убедил его срочно ехать домой. Эш особо не противился: он знал, что сможет погулять и в другой день. Всю дорогу Джонни усиленно обсуждал с Эшем приколы со стрита и ржал на весь салон, чтобы Васса не догадалась о его печали. Полежав на диване ещё немного, Джонни со стоном сел. От новой обуви и стелек ныли ноги, длинная серёжка слишком оттягивала ухо. Джонни снял серёжку, потом растёр стопы. Ногти всё ещё были густо накрашены, кожа вокруг тоже была вся в лаке. Джонни подумал, что надо не забыть это смыть, если приспичит пойти купаться в море. Но, чтобы пойти купаться, было бы хорошо позвать Владоса, а тому ещё нужно вернуть футболку, а футболка эта у Яны, значит, нужно ещё ехать к Яне… Джонни стало лень. Он решил, что лучше пойдёт завтра стритовать. Все члены группы сказались занятыми, и он решил идти в гордом одиночестве. «Сделаю подборку композиций, чтобы выразить отношение к Вассе и всему, что с ней связано», — решил Джонни и тут же записал в телефон штук десять названий песен.

***

Ближе к вечеру следующего дня Джонни начал собираться на стрит. Накануне мама как раз устраивала стирку, и Джонни вышел во двор, чтобы взять с верёвки свою любимую белую рубашку. Романовы жили на первом этаже, балкона у них не было. В квартире ничего толком не сохло, поэтому летом стирку вывешивали на улице. Джонни изучил всё, что висело но верёвке, но рубашки не обнаружил — только пустоту между пододеяльником и полотенцем. Он позвонил маме. Та подтвердила, что вешала рубашку именно на это место и хорошо закрепила прищепками. — Наверное, твои фанатки унесли, — предположила мама. Это звучало лестно, но Джонни всё равно рассердился. Рубашка была старая, зато любимая, и выглядел он в ней всегда эффектно. Да и какой артист порадуется, если украли его сценический костюм? В конце концов Джонни надел обычную футболку, вдел в штаны зятя одолженный у деда ремень и отправился на набережную. Он надеялся, что хорошие песни и морской воздух унесут его печали прочь.

***

На набережной ходили аниматоры в костюмах единорогов. Джонни ожидал, что они привлекут людей к его выступлениям, но единороги только перетягивали внимание на себя. Потом к аниматорам добавился продавец шариков. — Кому с Губкой Бобом? Кому с сердечком? — кричал он, перебивая песни. Джонни жестом попросил его отойти подальше. Торговец показал в ответ шарик, изображавший фигу, но в конце концов всё-таки ушёл. Поначалу Джонни пел о ревности, потом перешёл на песни о ссорах, обидах и просто такие, где много эмоций. — Пой мне ещё, что я могу изменить, направляемый собственной тенью? — почти рыдал Джонни в микрофон. Эша при нём не было, поэтому деньги летели в коробку не так активно, но Джонни было всё равно. Этот стрит он устроил не столько ради заработка, сколько чтобы излить душу. Исполнив несколько русскоязычных песен, Джонни снова перешёл на английский. На этом языке ему было комфортнее петь, да и ценились зарубежные песни в среднем больше. — Well, now then, mardy bum, I've seen your frown and it's like looking down the barrel of a gun… И тут он увидел ЕЁ. Она стояла поодаль и наблюдала за ним, улыбаясь. Лёгкая фигурка в голубом платье, словно кусочек неба на земле. Женщина, которая когда-то подарила ему крылья. Это была не Васса. Это была Наталья Валентиновна, учительница. В школьные годы она вела у Джонни английский. Встреча с Натальей Валентиновной стала когда-то судьбоносной. Она, единственная из всех учителей, разглядела в вечно крутящемся мальчике талант и сумела его развить. Наталья Валентиновна заметила, что Джонни умеет чётко повторять фразы и интонации. Она не уставала хвалить способного ученика, и тот поверил в себя. С её помощью он сначала заговорил, а потом и запел по-английски почти без акцента. Английский стал единственным предметом, который Джонни учил как следует. Владос ржал над ним, но Джонни было всё равно. Он мечтал петь свои любимые песни, а ещё больше мечтал услышать похвалу из уст учительницы. В школе Джонни был влюблён в Наталью Валентиновну платонической светлой любовью. Постепенно чувства стали спокойнее, но он по-прежнему воспринимал её как ангела, спустившегося на землю. Наталья Валентиновна иногда приходила на стриты — ненадолго, на пять-десять минут, в перерывах между делами. Она всегда махала Джонни рукой и улыбалась своей светлой улыбкой. Ей было радостно, что уроки английского не пропали даром. В честь Натальи Валентиновны Джонни даже сделал одну из своих татуировок. Там было написано: SPEAK ENGLISH. Наталья Валентиновна часто повторяла это на уроках, когда кто-то пытался болтать по-русски. Наталья Валентиновна никогда не говорила Джонни пойти учиться дальше и применять английский для дела. Она понимала, что ему сейчас важно другое, и позволяла просто быть собой. И вот теперь, увидев заветную улыбку, Джонни почувствовал себя счастливым. Несправедливость судьбы и коварство Вассы словно отодвинулись, покрылись дымкой. Джонни ощутил себя на своём настоящем месте — на уличной сцене, перед публикой, с микрофоном в руках. Ему захотелось просто петь — о чём угодно, лишь бы это было красиво. Голос Джонни летел над морем, и чайки кружили на фоне синевы. В паузе между припевом и куплетом Джонни прокричал в микрофон: «Привет Наталье Валентиновне!», и та помахала рукой.