Клон № 9

2 недели назад Феофан и Зандик

Дверь за клоном закрылась. Панталоне отставил чашку и посмотрел на Дотторе. Тот стоял, скрестив руки, с лицом, которое не обещало ничего хорошего. — Ты специально, — сказал Дотторе. — При мне. При нём. — Что именно? — Не притворяйся. Ты подозвал его вплотную. Сказал, что он хорошо пахнет. — Дотторе усмехнулся, но усмешка вышла кривой. — Ты хотел, чтобы я это видел. Панталон поднял бровь. — И зачем, по-твоему, мне это нужно? — Чтобы позлить меня. — А ты злишься? Дотторе промолчал. Сжал челюсть. — Злишься, — констатировал Панталоне. — Интересно. Ты создал его как инструмент. А теперь ревнуешь, когда им пользуются по назначению. — Я не ревную, — сквозь зубы сказал Дотторе. — Я контролирую качество. — Контролируешь качество, — повторил Панталоне. В его голосе появилась лёгкая насмешка. — И поэтому приходишь в мой кабинет без вызова. Смотришь, как он стоит рядом со мной. Сжимаешь перстень, когда я касаюсь его лица. Дотторе дёрнулся. — Ты заметил. — Я замечаю всё, Зандик. — Панталоне поднялся, подошёл к Дотторе вплотную. — Ты создал копию себя. И теперь не можешь смотреть, как она получает то, чего не получил ты. — Что ты несёшь? — Правду. — Панталоне наклонил голову. — Ты хочешь, чтобы я смотрел на тебя. А я смотрю на него. И тебя это бесит. — Меня бесит, что он бракованный, — отрезал Дотторе. — Что он чувствует то, чего не должен. Что он смотрит на тебя так, словно ты… — Словно я — его бог, — закончил Панталоне. — Да. Это забавно, правда? Ты создал его, а он поклоняется мне. — Я не для этого его создавал, — сквозь зубы сказал Дотторе. — Он должен был быть инструментом. А стал… одержимым. — Но он лучше тебя. — Панталоне усмехнулся. — Он не спорит. Не умничает. Не пытается казаться умнее, чем есть. Он просто… служит. Дотторе побледнел. — Ты сравниваешь меня с ним? — А ты ревнуешь к нему. — Панталоне вернулся в кресло, взял чашку. — Как интересно всё закрутилось. — Чего ты хочешь, Феофан? — Я уже получил, что хотел. — Панталоне сделал глоток. — Идеального слугу. Который смотрит на меня с обожанием. И его создателя, который смотрит на нас обоих с ревностью. — Я не… — Не продолжай. — Панталоне поднял руку. — Ты ревнуешь. И это делает тебя слабым. А слабый Зандик — управляемый Зандик. Что и требовалось доказать. Он поставил чашку. — Калибровка окончена, — сказал он, копируя интонацию Дотторе. — Можешь идти. Дотторе стоял неподвижно несколько секунд. Потом развернулся и вышел, не сказав ни слова.

Настоящее

Ночь. Коридоры дворца пусты. Дотторе идёт к крылу Панталона. Не в лабораторию, а в ту часть, где банкир живёт. Где спит. Где, возможно, даже не ждёт гостей. Он не знает, зачем идёт. Знал бы повернул назад. Но ноги несут сами. «Дурак, — думает он. — Тысячу раз дурак». Он останавливается перед дверью. Не стучит. Просто стоит, прижавшись лбом к холодному дереву. Внутри тишина. Феофан спит. Или делает вид, что спит. Или ждёт кого-то другого. Эти мысли жгут. Дотторе вспоминает, как сегодня днём Панталон смотрел на клона. Как сказал «ты хорошо пахнешь». Как позволил поправить воротник жест, который никто не просил. «Он никогда не позволял мне так много», — с горечью думает Дотторе. Он сжимает кулаки. Разжимает. Всё началось не сегодня. Годы назад. Когда они только встретились. Когда Феофан впервые назвал его по имени — «Зандик», а не «Дотторе», не «учёный», не «Предвестник». Тогда Дотторе понял: он пропал. Но он ничего не сказал. Не умел. Не мог. Слова застревали в горле, превращаясь в холодные шутки, в язвительные замечания, в бесконечные «калибровки», которые были просто поводом прийти и посмотреть. А теперь пришёл кто-то другой. Копия. Пустышка с красными глазами и душой, которой не должно быть. И Феофан смотрит на него так, как никогда не смотрел на Зандика. «Ты ревнуешь, — сказал ему сегодня Панталон. — Ты ревнуешь к клону. К своему созданию». И он был прав. Дотторе поднимает руку, чтобы постучать. Замирает. «Что я скажу? Что пришёл потому, что не могу спать? Потому что вижу его везде? Потому что боюсь, что ты выберешь не меня?» Стыдно. Он опускает руку. Разворачивается и идёт обратно в лабораторию. Туда, где темно, холодно, безопасно. Туда, где можно спрятаться от собственных мыслей. «Завтра, — думает он. — Завтра я скажу. Обязательно». Он не знает, что завтра не наступит. Новем давно не спит. Он лежал на кровати, смотрел в потолок и улыбался в темноте. Сегодняшний день был хорош. Феофан смотрел на него, говорил с ним, позволил поправить воротник. А Дотторе сжимал кулаки и бесился. Но этого мало. Новем понял это сегодня, когда стоял за дверью кабинета и слушал, как Феофан добивает учёного словами. Дотторе ревнует. Дотторе боится. Дотторе это препятствие. Пока он жив, Феофан никогда не будет принадлежать Новему полностью. Решение пришло само. Не как вспышка, как тихая, холодная уверенность. «Дотторе должен умереть». Он встал с кровати. Оделся. Вышел в коридор. В лабораторию он шёл не спеша. Ноги ступали бесшумно босиком, как в первый день. Он знал код. Он знал, что Дотторе сейчас там один, расстроенный, уязвимый. Новем зашёл в лабораторию тихо. Дотторе сидел за столом, спиной к двери. Не спал, читал бумаги. Плечи напряжены, голова опущена. «Он думает о Феофане, — понял Новем. — Думает о том, что проиграл». Новем подошёл сзади. Медленно. Беззвучно. В правой руке нож. Компактный, острый. Он взял его из ящика стола в этой же лаборатории, когда проходил тесты. Дотторе тогда сказал: «Учись обращаться с оружием. Это пригодится». Не угадал, куда именно пригодится. Новем замер за спиной Дотторе. Секунду смотрел на его шею открытую, беззащитную. Потом левой рукой резко зажал рот учёного, правой всадил нож в шею глубоко, под углом, чтобы перерезать артерию. Дотторе дёрнулся. Всей грудью, всем телом. Попытался вырваться, но хватка была железной. Кровь хлестнула горячая, липкая, залила стол, бумаги, руки Новема. Новем не отпускал. Наклонился к самому уху Дотторе и прошептал: — Ты больше не нужен, Зандик. Он мой. Дотторе хотел что-то сказать, но из горла вырвался только хрип. Глаза расширились от боли, от ужаса, от понимания. Он смотрел перед собой, но видел ли что-то неизвестно. Через несколько секунд тело обмякло. Дыхание прекратилось. Новем отпустил. Дотторе сполз со стула и упал на пол. Лужа крови растекалась по каменным плитам. Новем стоял над телом. Смотрел. И улыбался. Он поднял руку с ножом, он был красным, с руки капало. Он поднёс лезвие к лицу, облизал. Кровь была тёплой, солёной, с металлическим привкусом. «Какой вкус, — подумал он. — Какой сладкий вкус свободы». Он не торопился уходить. Стоял, смотрел на тело, запоминал каждую деталь. Потом аккуратно положил нож на стол, не прятал оставил как подпись. И вышел. В коридоре он улыбался. Широко, почти безумно. «Феофан теперь только мой». Он вернулся в свою комнату. Тщательно вымыл руки. Уничтожил одежду разрезал на мелкие куски и спустил в уборной. Лёг на кровать. Закрыл глаза. Спал он впервые спокойно. Утром Новем пришёл в кабинет Панталона с чаем. Как всегда ровно в 7.00. Свежая рубашка, чистое лицо, спокойная улыбка. Панталон взял чашку, сделал глоток. Посмотрел на Новема внимательнее обычного. — Ты сегодня… сияешь, — заметил он. — Я хорошо спал, господин Панталон, — ответил Новем. — Впервые за долгое время. Панталон усмехнулся. Поставил чашку. — Ты знаешь, Новем, — сказал он будто невзначай. — Дотторе всегда говорил, что ты бракованный. Что ты слишком много чувствуешь. Может, он был прав? Может, мне стоит заказать нового? Вдруг следующий экземпляр получится лучше? Новем замер. Внутри что-то кольнуло холодом, страхом. «Нет, — подумал он. — Он не может. Я лучший. Я единственный». Он улыбнулся мягко, спокойно. — Вы не найдёте лучше, господин Панталоне, — сказал он. — Я создан специально для вас. Дотторе сам это говорил. Я идеальный сосуд. — Идеальный, — повторил Панталоне, пробуя слово на вкус. — Посмотрим. Он отвернулся к окну, давая понять, что разговор окончен. Новем стоял за его спиной, сжимая поднос. «Он просто проверяет, — убеждал он себя. — Феофан проверяет мою верность. Он не может без меня. Не может». Но где-то глубоко, там, куда он себе боялся заглядывать, пульсировала тревога. В полдень пришла весть. В коридорах зашептались, потом забегали. Кто-то нашёл лабораторию Дотторе открытой. Нашёл тело. Нож на столе. Кровь повсюду. Панталону доложили первым. Он выслушал молча, не меняя выражения лица. Кивнул. Отправил гонца. Новем стоял в углу кабинета, держа папку с бумагами. Он не смотрел на Панталоне, он смотрел в пол. Внутри всё пело. — Вы расстроены, господин Панталоне? — спросил он тихо. Феофан повернул голову. Посмотрел на Новема. Долго. Изучающе. — Дотторе был… полезен, — сказал он. — Очень полезен. Столько лет. Столько проектов. Он понимал меня с полуслова. Иногда без слов. — Теперь у вас остался я, — сказал Новем. Панталон молчал несколько секунд. — Да, — сказал он наконец. — Ты. Новем поднял голову. В его красных глазах горела уверенность. Он улыбнулся. «Феофан, — думал он. — Я сделал это. Я убрал его. Теперь ты только мой. Никто не встанет между нами. Никогда». Он не заметил, как дрогнули уголки губ Панталоне не в улыбке, в чём-то другом. Не заметил, как холодно смотрели серые глаза. Не заметил, что фраза «ты» прозвучала не как «ты мой избранник», а как «ты инструмент, который остался в единственном экземпляре». Он ничего этого не заметил. Потому что был слишком счастлив. Потому что ослеплён своей победой. Вечером Новем вернулся в свою комнату. Лёг на кровать. Смотрел в потолок и улыбался. «Феофан, — прошептал он. — Теперь ты только мой. Никто не встанет между нами. Никогда». Он закрыл глаза. Чувствовал покой. Впервые за всё время. Он спал. И улыбался во сне. А в лаборатории, на холодном полу, в луже засохшей крови, лежало тело. Неподвижное. Мёртвое. Или только казалось.