Квартира с видом на кладбище

Письмо пришло во вторник. Драко не ждал вестей из Министерства — он вообще старался не думать о Министерстве, о магическом Лондоне, о мире, который выплюнул его, как косточку, и забыл. Но когда куратор, мистер МакЛарен, постучал в сторожку в неурочный час и протянул ему плотный кремовый конверт с гербом, он сразу понял: ничего хорошего. Конверт был тяжёлым. Бумага — дорогой, магической, с водяными знаками в виде переплетённых жезлов. Печать Отдела магического правопорядка. Драко вскрыл его не сразу. Сначала поставил чайник. Потом сел за стол, повертел конверт в руках. В груди медленно, как свёртывающееся молоко, сворачивалась тревога. Он разорвал печать. «Уважаемый мистер Малфой, В ответ на ваше прошение о досрочном снятии ограничений, поданное 12 сентября сего года, Отдел магического правопорядка сообщает следующее: Ваше прошение отклонено…» Он остановился. Перечитал. Отклонено. Он знал, что так будет, — и всё равно что-то внутри оборвалось и упало, как перерезанный канат. «…ввиду недостаточности срока интеграции и отсутствия поручительств со стороны признанных членов магического сообщества. Однако, принимая во внимание ваше примерное поведение и рекомендацию куратора, Отдел предлагает альтернативный путь социальной реабилитации. Семья Гринграсс выразила готовность рассмотреть возможность брачного союза между вами и мисс Асторией Гринграсс, каковой союз послужил бы восстановлению репутации вашего рода и ускоренной отмене ограничений…» Дальше он не читал. Пальцы сжали письмо, скомкали край. Брачный союз. С Гринграсс. Как в старые времена. Как будто войны не было. Как будто он не сидел в камере. Как будто он не жил в сторожке и не мыл посуду в пабе. Как будто он был всё тем же наследником Малфоев, которого можно продать подороже. Они ничего не поняли. Ничего. Он пытался объяснить — в том прошении, которое подавал через куратора. Писал, что хочет жить иначе. Что не претендует на возвращение в высший свет. Что просит только одного: снять браслет. Дать ему магию. Не ради власти — ради того, чтобы зажечь Люмос, не держа в руке спичку. Ради того, чтобы починить протекающую крышу. Ради того, чтобы быть целым. А они предложили ему брак. Как подачку. Как способ сделать из него «приличного человека» через правильную жену. Он скомкал письмо целиком и швырнул в угол. Чайник закипел и выключился. Драко не двинулся с места. Он сидел, глядя в стену, и чувствовал, как внутри поднимается то, чему он не мог дать названия. Не гнев — гнев был бы слишком простым. Не обида — обида была детской. Это было что-то глубже, темнее: чувство, что он не существует. Что его нет как личности. Что он — пустое место, которое можно заткнуть любой фигурой, любой функцией. Муж. Наследник. Инструмент. Он не хотел быть инструментом. Он устал. Драко встал. Взял с полки бутылку односолодового — ту, что начал с ней, — и вышел. Склеп Магнуса Блэквуда встретил его холодом и тишиной. Он зажёг фонарь, поставил на пол. Сел на скамью, откинулся спиной к стене. Отвинтил крышку. Сделал глоток. Виски обжёг горло. Он думал о Гермионе. Три дня прошло после того разговора. Три дня он не подходил к её двери. Не зажигал свет в сторожке по вечерам — сидел в темноте, чтобы она не знала, дома он или нет. Он видел, как она выходила на балкон. Как стояла, вглядываясь в его окно. Как возвращалась обратно. Он не подошёл. «Я ничего не просил». Это было правдой. Но было и другой правдой, которую он не сказал ей тогда, в дверях: ему было страшно. Страшно, что она проснётся однажды и поймёт, с кем связалась. Страшно, что Гарри Поттер прав. Что он, Драко, — всё тот же испорченный мальчишка, который ничего не может дать, кроме проблем. И это письмо — подтверждение. Министерство, мир, сама магическая Британия считали его недостойным. Так с какой стати она должна считать иначе? Он сделал ещё глоток. Потом ещё. Где-то там, наверху, была женщина, которая назвала его по имени. Которая держала его за руку. Которая сказала: «Твои знания нужны». Но он не мог поверить ей до конца. Не сейчас. Не после этого письма. Он пил, пока бутылка не опустела наполовину. Потом лёг на скамью, подложив под голову свёрнутое пальто. Фонарь горел ровно. Тени на стенах не двигались. Он закрыл глаза. Но спать не мог. Она пришла на второй день. Гермиона не искала его специально — по крайней мере, так она говорила себе. Просто вышла выбросить мусор. Просто заметила, что свет в сторожке не горел уже вторую ночь подряд. Просто спросила у миссис МакДугал, не видела ли она «молодого человека со сторожки», и миссис МакДугал ответила, что он заходил в паб позавчера, но был «сам не свой» и ушёл, не взяв даже пирога. Тогда она пошла на кладбище. Вечерело. Надгробья отбрасывали длинные тени. Она обошла сторожку — заперто. Заглянула в окно — пусто. Постояла, прислушиваясь к тишине.       — Драко, — позвала она негромко. Никто не ответил. Она пошла в старую часть, туда, где они вместе искали руны. Потом — к склепу Магнуса Блэквуда. Дверь была приоткрыта. Изнутри пахло плесенью, керосином и виски. Она вошла. Он лежал на скамье, отвернувшись к стене. Фонарь почти догорел. На полу стояли три бутылки: одна пустая, вторая наполовину пуста, третья даже не открыта. Рядом валялось скомканное письмо — плотная бумага с гербом Министерства, которую она узнала бы где угодно.       — Драко. Он не пошевелился. Но дыхание изменилось — стало чаще, поверхностнее.       — Уходи, — сказал он. Голос был хриплым, как после долгого молчания.       — Нет. — Она подошла, села на край скамьи. Он не отодвинулся. Она взяла с пола письмо. Развернула. Прочитала. Сначала — быстрым взглядом, выхватывая слова: «отклонено», «недостаточность срока», «брачный союз». Потом — медленно, вчитываясь в каждую строчку. Когда она закончила, её руки дрожали.       — Они предложили тебе брак с Асторией Гринграсс, — сказала она. — Вместо того чтобы вернуть тебе магию.       — Они предложили мне сделку, — поправил он. — Как в старые добрые времена. Деньги, статус, чистая кровь. Всё, что я ненавидел и чем был.       — И что ты ответил?       — А что я могу ответить? — Он сел, спустил ноги на пол. Лицо его было серым, осунувшимся, под глазами залегли тени. — Я ничего не ответил. Я здесь.       — Ты не согласился?       — Я не хочу жениться на Гринграсс. — Он взял бутылку, сделал глоток прямо из горлышка. Поморщился. — Я вообще не хочу, чтобы меня кому-то продавали. Гермиона молчала. Потом сказала:       — Ты мог бы подать апелляцию.       — Бесполезно. У меня нет поручителей. Никто не поручится за Малфоя.       — Я поручусь. Он поднял голову.       — Ты?       — Я. Я член Ордена, герой войны, кавалер ордена Мерлина. Моё слово что-то значит.       — Твоё слово значит всё, — сказал он горько. — Но ты не станешь за меня ручаться. После того, что я тебе наговорил.       — Ты наговорил глупостей, — согласилась она. — Но я здесь.       — Зачем?       — Потому что ты тоже здесь. — Она обвела рукой склеп. — Потому что ты пришёл ко мне, когда мне было плохо. Теперь моя очередь. Он ничего не ответил. Но плечи его чуть опустились, как будто он перестал держать невидимый груз. Она взяла у него бутылку. Поставила на пол. Потом села рядом — так же, как в ту ночь после кошмара, плечом к плечу.       — Расскажи мне, — сказала она. И он рассказал. Не сразу — сначала молчал, подбирая слова, как осколки, которые страшно брать в руки. Но она ждала, не торопила, и слова пришли. Про письмо. Про отказ. Про то, как его вышвырнули из магического мира и теперь предлагают туда вернуться — но не как человека, а как мужа. Как функцию. Как инструмент.       — Я думал, что смогу, — сказал он тихо. — Жить без магии. Работать. Забыть. Но они не дают. Даже отсюда они меня достают.       — Ты не забыл, — сказала Гермиона. — И не сможешь. Но это не значит, что ты не человек.       — А кто я?       — Ты — Драко. — Она впервые за эти дни посмотрела ему прямо в глаза. — И ты нужен мне. Он не ответил. Но пальцы его нашарили её руку — осторожно, неуверенно, как будто он до сих пор не верил, что она не отдёрнет. Она не отдёрнула. Фонарь догорел и погас. В темноте они сидели рядом — двое на каменной скамье, в окружении мёртвых, и молчание между ними было не пустым, а наполненным до краёв.       — Я не соглашусь на этот брак, — сказал он наконец.       — Я знаю.       — Я не вернусь в Лондон.       — Я знаю.       — Я не хочу быть Малфоем. Она помолчала. Потом сказала:       — Я хочу, чтобы ты был собой. Остальное неважно. Он закрыл глаза. Вдохнул. Выдохнул.       — Останься, — сказал он.       — Я здесь, — ответила она. — Я никуда не уйду. Склеп молчал. Где-то далеко, за стенами, ветер качал голые ветви. Но здесь, в темноте, было тепло.