Квартира с видом на кладбище

Гарри вернулся через три дня. Она ждала этого. Знала, что он не оставит всё как есть, — он никогда не оставлял. Даже когда они были детьми, даже когда на кону стояла жизнь, он всегда возвращался, чтобы докопаться до правды. Сейчас на кону не стояло ничего, кроме её личной жизни, но для Гарри это, похоже, имело не меньший вес. Он вошёл в квартиру, снял пальто, отказался от чая. Сел на стул у стола, положил руки на колени. Гермиона осталась стоять у окна, скрестив руки.       — Я думал, — сказал он.       — Три дня.       — Я много думал. — Он поднял голову. — Я хочу с ним поговорить.       — С Драко?       — Да. Я хочу услышать от него самого. Не от тебя. Не из газет. От него.       — Зачем?       — Потому что ты просишь меня доверять ему, а я не знаю, кому доверяю. — Гарри говорил ровно, но в голосе пробивалось напряжение. — Я знаю его с одиннадцати лет. Шесть лет он был нашим врагом. На седьмом курсе — я не знаю, кем он был. А потом война кончилась, и он исчез. А теперь я приезжаю в Эдинбург и вижу, как он выходит из твоей квартиры с твоим мусором.       — Это не то, что ты думаешь.       — А что я думаю? Гермиона не ответила. Она сама не знала, что думать. За последние недели всё так перепуталось, что она перестала различать, где заканчивается благодарность и начинается привязанность, где дружба переходит во что-то большее, а «большее» пугало её до чёртиков.       — Он не такой, как раньше, — сказала она наконец.       — Я хочу услышать это от него. Она помедлила. Потом кивнула.       — Хорошо. Я позову его. Она нашла его в сторожке. Драко сидел за столом, заполняя журнал обходов. Увидев её, он отложил ручку — мгновенно, как будто ждал.       — Поттер вернулся, — сказал он. Это был не вопрос.       — Да. Он хочет поговорить.       — Со мной?       — С нами. С тобой в первую очередь. Драко откинулся на спинку стула. Лицо его ничего не выражало, но пальцы сжались в кулак на столе.       — Я не обязан перед ним отчитываться.       — Я знаю.       — И я не обязан оправдываться.       — Я знаю. — Она подошла ближе. — Но он мой друг. Лучший друг. И если ты хочешь… если мы хотим… — Она запнулась. — Мне нужно, чтобы он хотя бы попытался понять. Драко долго смотрел на неё. Потом встал.       — Ладно. Пойдём. Но я не обещаю быть вежливым.       — Ты никогда не обещаешь.       — И никогда не выполняю. Она почти улыбнулась. Они сидели в её квартире. Втроём. Гермиона — на диване, поджав под себя ноги. Гарри — на стуле, прямой, как на допросе. Драко — у окна, прислонившись плечом к косяку. Он сознательно выбрал эту позицию: видно обоих, путь к двери свободен, лицо в тени. Гарри начал первым:       — Гермиона говорит, ты изменился.       — Она слишком добра ко мне, — отозвался Драко.       — Я не добрый, — сказал Гарри. — Я просто хочу понять. Ты живёшь здесь. Ты работаешь на кладбище. Ты приходишь к ней по ночам. Что тебе нужно, Малфой?       — Ничего, — сказал Драко. — Мне ничего не нужно.       — Тогда зачем ты здесь?       — Потому что это единственное место, куда меня взяли.       — Я не про кладбище. Повисла пауза. Драко посмотрел на Гермиону. На секунду — всего на секунду — его лицо дрогнуло. Потом он снова повернулся к Гарри.       — Я не просил её быть моим другом, — сказал он. — Я не просил её приходить. Я не просил её защищать меня перед тобой. Я вообще ничего не просил. — Он помолчал. — Она сама.       — Ты хочешь сказать, что тебе всё равно?       — Я хочу сказать, что я не манипулирую ею, Поттер. Я не пытаюсь втереться в доверие, не пытаюсь использовать её, не пытаюсь ничего. Я просто здесь. И она здесь. И так вышло. Гарри перевёл взгляд на Гермиону.       — Ты веришь ему?       — Верю.       — Почему? Гермиона глубоко вздохнула.       — Потому что он показал мне свои шрамы. Потому что он рассказал, как стоял в Мэноре и ничего не сделал. Он мог соврать. Мог сказать, что боролся, что ему не дали, что он был заперт в подвале. Но он сказал правду. И эта правда была стыдной. — Она смотрела на Гарри. — Ты знаешь, каково это — признаваться в стыдном? Перед человеком, которого ты когда-то презирал? Гарри молчал. Потом повернулся к Драко:       — Ты был Пожирателем Смерти.       — Да.       — Ты брал Метку добровольно?       — Нет. Мне было шестнадцать. Отец поставил меня перед выбором: Метка или смерть семьи. — Драко говорил спокойно, но пальцы его побелели на скрещённых руках. — Я выбрал Метку. Это не оправдание. Но это ответ на твой вопрос.       — Ты участвовал в налётах?       — Нет.       — В пытках?       — Нет. — Пауза. — Но я стоял и смотрел. Когда моя тётка пытала Гермиону. Я стоял и ничего не делал. Этого достаточно, чтобы считать меня виновным. Гарри откинулся на спинку стула. Долго смотрел на Драко. Потом сказал:       — Я помню, как ты пытался убить Дамблдора. И как ты не смог. Как ты опустил палочку. Я видел это.       — Я не пытался, — сказал Драко. — Я делал вид, что пытаюсь. Разница есть.       — Ты мог бы перейти на нашу сторону.       — Я был трусом. — Драко усмехнулся, но усмешка вышла горькой. — Ты это хотел услышать? Я был трусом. Я боялся за мать. Боялся за себя. Боялся всего. Ты, Поттер, с одиннадцати лет бросался на драконов и Волдемортов и не понимал, как можно бояться. А я понимал. Я всё ещё понимаю. Гарри молчал. Потом сказал тихо:       — Я тоже боялся.       — Что?       — Боялся. Каждый год. Каждый день. Я просто не показывал. — Он поднял голову. — Ты думаешь, я не понимаю, каково это — когда тебя заставляют делать то, чего ты не хочешь? Когда тебя выбирают для чего-то ужасного, и ты не можешь отказаться? Понимаю. Лучше, чем ты думаешь. Драко моргнул. Что-то в его лице изменилось — едва заметно, как будто треснула ледяная корка.       — Тогда почему ты до сих пор мне не веришь?       — Потому что я не знаю тебя, — сказал Гарри. — Я знаю школьника, который шесть лет портил нам жизнь. Я знаю подростка, который пытался меня убить. Но я не знаю тебя. Того, кто сидит передо мной сейчас. Того, кому доверяет Гермиона.       — Хочешь познакомиться? — спросил Драко с тенью прежнего сарказма.       — Не знаю. — Гарри встал. — Мне нужно подумать. Снова. Но… — Он помедлил. — Я не буду вмешиваться. В её жизнь. Если она тебе доверяет — я не буду мешать.       — Спасибо, — сказала Гермиона.       — Не благодари. Я всё ещё думаю, что это безумие. — Он взял пальто. — Я напишу. Когда вернусь в Лондон. И ушёл. Тишина заполнила комнату, как вода заполняет трюм. Гермиона сидела на диване, обхватив колени. Драко стоял у окна. Они не смотрели друг на друга.       — Ну вот, — сказала она. — Это было не так страшно.       — Не так страшно? — Драко повернулся. — Твой лучший друг только что допросил меня, как аврор допрашивает подозреваемого. И я ему ответил. Я рассказал ему то, что не рассказывал никому, кроме тебя. И он ушёл, сказав «я не буду мешать», как будто это великая милость.       — Он пытается понять.       — Он не пытается. Он ждёт, когда я оступлюсь.       — Это не так, Драко.       — Правда? — Он шагнул к ней. — Ты правда думаешь, что он когда-нибудь мне поверит? Что кто-нибудь из них мне поверит? Уизли? Долгопупс? Весь чёртов Орден Феникса? Я навсегда останусь для них Малфоем. Сыном Пожирателя. Человеком с Меткой. И ты — ты тоже это знаешь. Поэтому ты не сказала им, что я здесь. Ты прятала меня.       — Я не прятала.       — Конечно прятала. Ты не рассказала Гарри. Не написала Рону. Ты три месяца делала вид, что меня не существует. — Голос его взлетел. — А теперь, когда я стал… удобным, когда я помог тебе с рунами, с едой, с кошмарами, ты вдруг решила, что я достоин аудиенции с Гарри Поттером?       — Это несправедливо, — сказала Гермиона, поднимаясь.       — Несправедливо? — Он рассмеялся — коротко, зло. — Ты хочешь поговорить о справедливости? Со мной?       — Ты не понял…       — Я всё понял. — Он отступил к двери. — Твой друг прав, Грейнджер. Я не стою твоей защиты. Я не стою твоего доверия. Я — бывший Пожиратель Смерти. Я ношу браслет. У меня нет палочки, нет магии, нет семьи, нет будущего. Я ничего не могу тебе дать. И я не просил тебя быть рядом. Ты сама. Ты сама пришла в тот день с зонтом. Ты сама пила мой чай. Ты сама спросила про руны. Я ничего не просил.       — Драко…       — Не называй меня так. — Он стоял в дверях, и лицо его было чужим — закрытым, холодным, как в первые дни. — Я не просил тебя называть меня по имени. Я не просил тебя держать меня за руку. Я вообще ничего не просил. И ушёл. Дверь захлопнулась. Гермиона осталась одна. Она стояла посреди комнаты, прижав руку ко рту. В ушах звенело. Слова — его слова — крутились в голове, как заезженная пластинка. «Я ничего не просил». «Ты прятала меня». «Я не стою твоей защиты». Он был не прав. Почти во всём не прав. Но где-то в самой глубине — там, где она боялась себе признаться, — он был прав хотя бы в одном. Она действительно прятала его. Не хотела писать Гарри. Боялась, что он узнает. И теперь, когда Гарри узнал, она не знала, что делать. Она села на диван. Обхватила плечи руками. За окном темнело. Свет в сторожке не зажигался. Этой ночью она снова не спала. Но теперь — не из-за кошмаров. Из-за тишины.