Квартира с видом на кладбище

Известие пришло, когда Драко меньше всего его ждал. Он перестал ждать вообще. После сожжённого письма, после ночи в склепе, после того, как они с Гермионой исписали планами целый лист, он решил: будь что будет. Магия не вернётся — значит, он проживёт без неё. Научился же он пользоваться банкоматом. Научится и остальному. У него есть руки, голова и женщина, которая почему-то верит в него больше, чем он сам. Поэтому, когда куратор постучал в сторожку ранним ноябрьским утром, Драко открыл без предчувствий. Мистер МакЛарен стоял на пороге, держа в руках конверт — на этот раз не кремовый, а простой, магловский, с маркой и эдинбургским штемпелем. Но внутри лежал пергамент с гербом Министерства.       — Это пришло сегодня, — сказал куратор. — Я подумал, вы захотите прочесть сразу. Драко взял конверт. Вскрыл. Письмо было коротким — не то что предыдущее, полное канцелярской желчи и снисходительных формулировок. Всего несколько строк, подписанных Кингсли Бруствером лично. «Мистер Малфой, В связи с ходатайством, поданным мисс Гермионой Джин Грейнджер, кавалером ордена Мерлина первой степени, и рекомендацией Гарри Джеймса Поттера, главы Аврората, Отдел магического правопорядка пересмотрел ваше дело. Ограничения снимаются. Браслет-блокатор подлежит демонтажу. Ваша палочка будет возвращена в течение суток. Ожидайте курьера. С уважением, Кингсли Бруствер, Министр магии». Драко прочитал письмо дважды. Потом ещё раз. Буквы не менялись. «Ограничения снимаются». «Палочка будет возвращена». «Ходатайство мисс Гермионы Джин Грейнджер».       — Чёрт, — сказал он вслух.       — Хорошие новости? — спросил куратор.       — Да. — Драко опустил письмо. — Кажется, да. Куратор кивнул, не задавая лишних вопросов, и ушёл. А Драко остался стоять в дверях сторожки, сжимая в руке пергамент. Она сделала это. Подала ходатайство. Не дожидаясь, пока он соберётся с духом. Не спрашивая разрешения. Просто взяла и сделала — как делала всё, что считала правильным. И Поттер. Поттер поддержал. Драко не знал, что чувствовать. Облегчение? Радость? Благодарность? Всё смешалось в тугой комок где-то под горлом. Он сел на койку, прижал письмо к колену, закрыл глаза. Браслета больше не будет. Он сможет колдовать. Сможет зажечь Люмос. Починить крышу. Высушить волосы после дождя. Сможет быть целым. Он встал и пошёл к ней. Гермиона открыла дверь с пером в руке. Волосы собраны в пучок, на носу — чернильное пятно, в глазах — усталость пополам с любопытством.       — Что-то случилось? Ты никогда не стучишь днём. Он протянул ей письмо. Молча. Она пробежала глазами. Потом подняла голову.       — Драко…       — Ты сделала это, — сказал он. — Без меня.       — Я подала ходатайство. Как и собиралась. Я не думала, что ответ придёт так быстро.       — Ты сделала это, — повторил он. — И Поттер подписал.       — Гарри прочитал моё письмо. Я объяснила. Он… он сказал, что хочет дать тебе шанс. — Она помолчала. — Ты злишься?       — Злюсь? — Он шагнул вперёд, взял её лицо в ладони. — Я не знаю, что я. Я просто… спасибо.       — Не за что.       — Есть за что. — Он поцеловал её в лоб — коротко, бережно. — Ты вернула мне магию.       — Я вернула тебе справедливость, — поправила она. — Магию ты вернёшь себе сам. Курьер прибыл на следующий день. Молодой волшебник в форме Отдела правопорядка, явно не знавший, куда его посылают, удивлённо оглядел кладбище, сторожку и человека в тёмной водолазке, который ждал его у ворот. Передал футляр, попросил расписаться в ведомости и аппарировал прежде, чем Драко успел сказать хоть слово. Футляр был простым — чёрное дерево, без гербов и украшений. Он открыл его прямо там, у ворот, под серым ноябрьским небом. Внутри лежала его палочка. Боярышник, десять дюймов, сердцевина — волос единорога. Та самая, которую он купил у Олливандера в одиннадцать лет. Та, которую у него отобрали при аресте. Та, о которой он думал каждую ночь, даже когда запрещал себе думать. Он взял её. Пальцы сомкнулись на рукояти. В первый миг ничего не произошло. Потом — тепло. Оно поднялось от ладони к запястью, к локтю, к плечу, разлилось по всему телу, как будто он выпил горячего чаю после долгой прогулки на морозе. Палочка узнала его. Приняла. Он поднял её.       — Люмос. Огонёк вспыхнул на кончике — крошечный, дрожащий, но настоящий. Не спичка. Не керосиновая лампа. Его собственный свет. Драко смотрел на него. Просто смотрел. Мимо шли туристы, галдели вороны, ветер трепал голые ветви — а он стоял и смотрел на огонёк, который зажёг сам. Сзади подошла Гермиона. Он услышал её шаги, но не обернулся.       — Получилось? — спросила она тихо.       — Получилось. Огонёк погас. Он опустил палочку, сунул её во внутренний карман пальто — туда, где она лежала когда-то, целую жизнь назад. Потом повернулся к ней.       — Ты плачешь, — сказала она.       — Нет.       — Плачешь. — Она коснулась его щеки, стёрла слезу большим пальцем. — Это ничего.       — Я не плакал с шестнадцати лет.       — Значит, пора. Он обнял её — крепко, порывисто, уткнувшись носом в макушку. Она обняла в ответ. Они стояли у ворот кладбища, и палочка жгла карман, и мир, который отнял у него всё, вдруг начал возвращать долги. Вечером они сидели в сторожке. На столе лежала палочка — он выложил её, чтобы видеть. Рядом стоял браслет-блокатор, снятый курьером: простая серебряная полоска, холодная и бесполезная. Драко вертел её в руках.       — Что ты с ней сделаешь? — спросила Гермиона.       — Не знаю. Выброшу? Нет, не выброшу. Спрячу. Чтобы помнить.       — Что помнить?       — Что я могу жить без магии. Что я жил. — Он отложил браслет. — Это странно. Я думал, что, когда верну палочку, первым делом… не знаю. Полечу. Аппарирую. Сделаю что-то грандиозное. А вместо этого просто хочется чаю.       — Так сделай чай. Он взял палочку. Взмахнул — и чайник закипел. Без горелки, без спичек. Просто закипел.       — Неплохо, — сказала Гермиона.       — Пока скромно. Завтра попробую что-нибудь посложнее. Например, починить крышу.       — Крышу?       — Она протекает над койкой. Я три месяца подставлял ведро.       — Ты спал с ведром?       — Я спал с ведром, — подтвердил он. — И теперь, когда у меня есть магия, первым делом я починю чёртову крышу. Она засмеялась. Он тоже — впервые за долгое время по-настоящему, без горечи. Позже, когда чай был выпит, а палочка убрана в футляр, они вышли на крыльцо сторожки. Ночь была ясной, холодной, полной звёзд. Тех самых, которые он когда-то знал по именам.       — Теперь ты их видишь? — спросила Гермиона.       — Вижу. — Он запрокинул голову. — Вон там — Дракон. А там — Лебедь. А вон та яркая — Венера.       — Ты помнишь.       — Я помню всё. Просто не хотел вспоминать. Она взяла его под руку. Он не отстранился.       — Что будешь делать теперь? — спросила она. — С магией.       — Продолжу работать на кладбище.       — Серьёзно?       — Вполне. Мне нравится здесь. Тихо. Никто не указывает, что делать. — Он помолчал. — И магия пригодится. Реставрация старых склепов — это не только молоток и зубило. Нужны чары. Я смогу восстановить то, что разрушило время.       — Ты правда этого хочешь?       — Правда. — Он посмотрел на неё. — Я не хочу возвращаться в Лондон. Не хочу в Министерство. Не хочу быть Малфоем в мантии с гербом. Я хочу быть здесь. С тобой. С этой чёртовой кружкой и протекающей крышей. Это моя жизнь. Я сам её выбрал. Она не ответила. Просто прижалась крепче.       — Я люблю тебя, — сказала она. Он замер. Потом выдохнул — медленно, как будто отпускал что-то, что держал годами.       — Я тоже тебя люблю, — сказал он. — Я, кажется, никогда этого не говорил.       — Не говорил.       — Странно. Я думал это сто раз. Но сказать — другое.       — Другое, — согласилась она. Они стояли под звёздами, и кладбище молчало, и Эдинбург спал, и где-то далеко, в Лондоне, Министерство магии подшивало в архив дело Малфоя с пометкой «закрыто». Но здесь, на краю кладбища, это не имело значения. У них была магия. У них были звёзды. У них было завтра. И этого хватало.