Выходные

Когда Годжо повернул ключ в замке, и они вошли в его баснословно дорогую квартиру, Мегуми уже жалел, что согласился приехать. Надо было отказать. Он отказывал иногда, и в этом не было ничего особенного — Годжо не удивлялся и не задавал вопросов. Тот и сам не каждые выходные звал его к себе, даже если оставался в Токио. В такие дни Мегуми старался не думать о том, кто еще мог проходить через эту тяжелую дверь, оставлять обувь в прихожей и исчезать вместе с Годжо в глубине квартиры. Но сегодня Годжо пригласил — Мегуми согласился, и жалел об этом весь час, пока водитель вез их из Токийской школы, скрытой в пригородных холмах, в самый центр города. Годжо бросил ключи на мраморную консоль, снял ботинки, упираясь носками в задники, отпихнул их к стене, туда же уронил сумку. — Все, — сказал он с облегчением, расстёгивая ворот форменной куртки, — заявляю официально: мы дожили до пятницы. По этому поводу предлагаю программу максимум. Еда, бесполезный фильм, потом второй бесполезный фильм, потому что первый оказался недостаточно бесполезным. Потом сон до полудня. Потом просыпаемся и совершаем рейд по злачным местам столицы. Последние слова он произнес уже громче, потому что ушел вглубь квартиры, — она была настолько огромной, что приходилось кричать из комнаты в комнату. Мегуми так и остался стоять у двери. Издалека хлопнула дверца холодильника. — Ого, — снова раздался голос Годжо, — сегодня тот редкий случай, когда надо было все-таки тебя послушать. Мегуми опустил взгляд на свои ботинки, несколько секунд смотрел на них, потом все-таки снял, поставил аккуратно рядом с беспорядком Годжо. — Я про продукты, если что, — крикнул тот. — У нас тут лимон, странный соус и что-то, что я купил в приступе гастрономического оптимизма. Тебя там не засосало в прихожей? — Нет, — Мегуми тоже повысил голос, чтобы Годжо услышал его. — Очень содержательно. Я почти почувствовал, что мы общаемся. Мегуми сжал ремень сумки. Все еще можно было уйти. Выскользнуть в дверь, добежать до лифта — он наверняка еще стоял на этаже — нажать кнопку и всё, всё… Всё бы закончилось, не успев начаться. Годжо, конечно, высмеял бы его потом: «Это что было, Фушигуро? Полночь еще не пробила, а ты обратно в тыкву?» Мегуми бы что-нибудь ответил — неубедительное и тупое, или промолчал бы, сделав вид, что плевать хотел на шутки Годжо, но в любом случае это было бы лучше, чем то, что он задумал. Он развернулся к ботинкам, просунул ногу в правый, когда Годжо высунулся из-за угла — уже без куртки, в одной черной футболке, которая делала его еще красивее и собраннее. — Ну чего ты тут? Мегуми замер, смяв пяткой задник. — Ничего. Разуваюсь. — Ну разувайся быстрее. Надо решить, чем мы отравимся на ужин. Мегуми разулся во второй раз и прошел мимо него, так и не поняв из-за повязки, с каким выражением он на него смотрит. — Короче, по ужину, — Годжо пошел следом, — у нас есть три пути. Первый: заказать нормальную еду. Но это скучно для пятницы. Второй: еду за неприличные деньги. Но это мы и так практикуем каждый раз. И третий: десерт вместо ужина. Как единственный здесь взрослый человек, я голосую за третий. Что скажешь? Мегуми почти все пропустил мимо ушей, потому что в голове билось: «Ну не ходи же за мной. Постой хоть с минуту на месте.» — Ну? — не отставал Годжо. — Цивилизация, конечно, достигла своего пика, но доставка работает по-прежнему до десяти. Мегуми дошел до двери в «каморку Фушигуро» и остановился, положив ладонь на ручку. Еще секунду он смотрел на дверь, потом все-таки развернулся. — Подожди, — сказал он, изо всех сил желая, чтобы Годжо сам догадался уйти. — Жду, — Годжо оперся о косяк, встав так близко, что Мегуми пришлось поднять на него глаза. В футболке, босой он еще более невыносимо выглядел хозяином всего вокруг. Мегуми сжал ручку двери. — Я… сейчас. — Что «сейчас»? Мегуми не нашел, что сказать. Просто вошел в комнату и молча закрыл дверь прямо перед лицом Годжо. — Ладно, — донеслось через дверь. — Взрослое решение снова принимаю я. Послышались шаги по коридору и звук включившегося телевизора. Мегуми стоял в своей «каморке» в полной темноте. Здесь были такие хитрые выключатели, над которыми надо было провести ладонью, и он постоянно забывал с какой стороны от двери они находятся. Провел рукой справа, угадал. Под потолком мягко зажглась тёплая полоса света. Комната проступила из темноты: неправдоподобно широкая, низкая кровать, плотные шторы, ковёр, в котором сразу глохли шаги, закрытая дверь в ванную, шкафы, встроенные так идеально, что их не было видно. Наверное, здесь без труда поместился бы весь этаж его общежития. Когда Мегуми впервые попал сюда, он просто застыл на пороге. Годжо тогда стоял рядом и, кажется, ждал именно такого эффекта. — Ну как тебе твоя каморка, Фушигуро? — спросил он. — Условия спартанские, я понимаю. Но и ты у нас выносливый. С тех пор комната и стала «каморкой Фушигуро». В хорошем настроении Годжо называл её так почти ласково, а в плохом просто говорил: «Иди в гостевую». Мегуми бесшумно уронил сумку на ковер, прошел к кровати, присел на край. Мысли тут же начали подниматься одна за другой, но думать было нельзя, надо было действовать. Он встал, подошел к окну, чтобы взглянуть на что-то непохожее на сдержанную роскошь в приглушенных тонах. Еле-еле отодвинул одну из тяжелых штор. Ночной город сиял и переливался белыми точками фар, красными огнями на крышах, холодными окнами соседних высоток; все двигалось, мигало, менялось, но при этом оставалось абсолютно равнодушным. — Если не сегодня, то когда? — спросил Мегуми еле слышно. Ответ пришел сразу. «Никогда». От этого стало легче. Сегодня или никогда. Сегодня — или уже никогда. Он вернулся к сумке, поднял ее и замер, соображая, куда ему — прямо здесь или в ванную. Если Годжо войдет… Мегуми даже улыбнулся нервно от дикости картины, которая всплыла в воображении. Нет, ему точно нужно было в ванную. Там он включил свет, аккуратно уложил сумку на широкую двойную раковину и поднял глаза к зеркалу. Ему показалось, что выглядит он ужасно. Растрёпанный, бледнее обычного, с напряжённым, лихорадочным блеском в глазах. Хотя, может быть, именно это и делало его лицо другим: менее отрешённым, с каким-то новым выражением, которое он и сам еще не понимал. Он провёл пальцами по щеке, по линии подбородка. — Ладно. Сойдет, — сказал он своему отражению и начал расстегивать ворот формы. Снял куртку, рубашку, брюки, носки. Вначале попытался их аккуратно сложить, но руки не слушались, и он просто бросил все в ту раковину, которой не пользовался. Поднял было взгляд к зеркалу, чтобы оценить, как выглядит почти без одежды, но тут же отвел глаза — не смог посмотреть на себя. Как будто это мгновенно раскрыло бы правду о нем, о том, зачем он здесь и что собрался сделать. Подрагивающими руками расстегнул молнию на сумке и вытащил, наконец, то, чем мог испортить себе всю оставшуюся жизнь. Сверток в прозрачном пакете казался черным, но Мегуми знал: он темно-синий, с холодным отливом, который становился заметен только на свету. Он надорвал целлофан и осторожно вытянул содержимое. Платье. В его руках было платье. Тонкое, очевидно дешевое, но приятное на ощупь. Оно действительно переливалось синим, глубоким и темным, как ночь. И было очень коротким. Мегуми почувствовал, как в груди поднимается запоздалый ужас. В магазине он толком не рассмотрел его, а теперь в руках оно больше напоминало футболку, чем платье. — Вот идиот, — выругался он. Надо было внимательнее выбирать, надо было хотя бы примерно понимать, что покупает. Сейчас он понятия не имел, как будет влезать в это. Он нашел подол, встал боком к зеркалу, чтобы не дай бог раньше времени не увидеть, что выглядит, как посмешище, и натянул платье через голову. Ткань скрутилась на талии темной полосой. Мегуми расправил ее вверх на грудь и вниз по бедрам. Даже зеркало было не нужно, чтобы понять: платье ему катастрофически мало. Никогда в жизни не носил он ничего настолько узкого. Положение спасала только оборка по нижнему краю, которая добавляла несколько лишних сантиметров и доводила подол до середины бедра. Остальное было полным провалом. Мегуми почувствовал, как свело живот и ладони стали влажными. Он закрыл глаза и медленно повернулся к зеркалу. — Всё нормально, — произнёс он хриплым шёпотом. — Всё будет нормально. Естественно, он не верил ни единому своему слову, но все-таки открыл глаза. Сначала он даже не понял на кого смотрит. В зеркале стоял незнакомец в коротком платье на завязках. Оно бесстыже обхватывало фигуру, обозначая каждое движение мышц под тканью. Он сглотнул и встал боком. Живот выглядел неправдоподобно плоским, талия — уже, чем он привык думать, бедра — слишком голыми из-за короткого подола. Оборка должна была спасать положение, но почему-то делала всё ещё неприличнее: своей пышностью подчёркивала, насколько длинными и сухими были ноги. Тонкие завязки на плечах выглядели глупо, как-то по-детски, но при этом от них трудно было отвести взгляд. Они подчеркнули ширину плеч, оставили уязвимо открытой шею, ключицы, и казалось, вот-вот сползут или развяжутся. Мегуми поправил одну, потом вторую, хотя с ними всё было в порядке. Потом он посмотрел себе в лицо. С ним тоже что-то случилось. Без ворота школьной формы оно казалось слишком открытым и из-за этой открытости как будто резче проступило: бледное, тонкое, с копной чёрных волос и огромными взволнованными глазами. И это внезапно сложилось во что-то почти роковое, потому что это лицо слишком мало прятало и слишком много обещало. — Твою мать… — прошептал Мегуми в неверии. Он ждал уродства, нелепости. Может быть, даже надеялся на них в тайне, чтобы отшатнуться от своего отражения, содрать с себя платье и забыть обо всем, как о страшном сне. Но зеркало показало другое. Он выглядел странно, да. Непристойно, абсолютно бесстыже. И прекрасно. Прекрасно... Никогда до этого он не видел в себе этой резкой, нервной красоты, которая не спрашивала разрешения, а сразу била наотмашь. — Он охренеет, — сказал Мегуми сам себе и прикрыл рот рукой, как будто раньше времени выдал секрет. Он всё ещё боялся. Боялся платья, боялся дикости своей выходки, но рядом со страхом в груди зажглось болезненное предвкушение, потому что он знал наверняка: Годжо Сатору сейчас охренеет.