Выходные

Мегуми выглянул в коридор. Гостиная была впереди, за широкой аркой, освещённой только телевизором. Судя по обрывкам звуков, каналы менялись один за другим — похоже, Годжо действительно искал для них бесполезный фильм. Мегуми сделал шаг с мягкого ковра на каменный пол, который тут был всегда теплым, и медленно пошел по коридору, не сводя глаз с руки Годжо, закинутой на спинку дивана. В арке он остановился. Годжо с пультом от телевизора безмятежно развалился на огромном светло-сером диване спиной к нему. Это были последние мгновения, когда еще можно было одуматься. Среди сумбура передач неожиданно прорезался поставленный женский голос: — Инцидент в Кагосиме так и не был прокомментирован местными властями. Учитывая масштаб произошедшего, это абсолютно… Годжо перестал щелкать каналами, сел ровнее и прибавил звук. Его левая рука так и осталась на спинке, кончики пальцев свисали вниз. Мегуми знал наизусть эти пальцы. Эту руку. Плечи, шею, выбритые волосы на затылке, гладкие белоснежные пряди на макушке. Все в нем. На себя Мегуми смотрел по необходимости, на Годжо — постоянно. Особенно в такие минуты, как эта, когда Годжо находился в редком для себя покое и занимался чем-то своим. Сейчас Мегуми нравилось видеть, как его широкие плечи вдавливаются в мягкий диван, как рукав футболки туго обхватывает расслабленный бицепс, как кончики волос окрашиваются светом телевизора в голубой. Это был обычный спокойный вечер. Не надо было его портить. Годжо отсутствовал неделю, «инцидент в Кагосиме» и был его миссией. Сегодня он вернулся и сразу набрал Мегуми — в трубке были слышны объявления в зоне прилета. Сейчас надо было тихо дойти до спальни, сменить одежду на нормальную, вернуться, сесть рядом, посмотреть новости, фильм, спросить про миссию, поесть. Еще был шанс. Мегуми медленно закрыл глаза. Под веками сразу вспыхнул Годжо — во всех своих проявлениях, во всех улыбках, смехе, нахмуренных бровях, скептических ухмылках, голосе, руках, случайных прикосновениях. Всё это Мегуми собирал годами, всё это существовало в нем так давно, что загоралось без малейшего усилия. Он знал и помнил Годжо куда лучше, чем себя самого. И от этого Годжо, который сейчас смотрел новости и еще ничего не подозревал, можно было скрыться — уйти в спальню, закрыть дверь, снять платье. Но от того, другого, который жил у него под веками, под кожей, — нет. Не существовало такой двери, которую можно было закрыть между ними. Поэтому Мегуми не оставалось ничего другого, как сделать полшага вперед, чтобы Годжо его заметил. — Ты знаешь, до чего они добрались? — бросил тот, все еще глядя в экран. — Не думал, что это позволят показать в… — Годжо коротко посмотрел на него через плечо и не договорил. В гостиной остался только голос ведущей. Мегуми вышел из-за дивана — ему казалось, что он абсолютно голый — и остановился чуть в стороне, инстинктивно не становясь прямо напротив Годжо. На мгновение все стало совсем абсурдным: Годжо так и не обернулся к нему полностью, и они оба замерли без движения, только телевизор с женским голосом продолжал возвращать комнату в реальность. Наконец, Годжо судорожно провел рукой по затылку. Пальцы задели повязку, поправили ее. — Кто бы мог подумать, что… — сказал он и ткнул пультом в экран, словно помогая себе договорить. — Я хочу сказать, странно. Очень странно, что им вообще разрешили это выпустить. Кто, кстати, даёт на такое разрешение? — он, наконец, повернулся полностью. Мегуми увидел, как кадык у него дёрнулся вверх, потом вниз от того, как тяжело он сглотнул. — Ты вообще такое когда-нибудь видел, чтобы… — Годжо снова не договорил. — Нет, — сказал Мегуми. Голос подвел его, получилось почти беззвучно. Он вдохнул и повторил. — Нет. Не видел. Было очень обидно, что Годжо остался в повязке. Хотелось увидеть его глаза, их выражение. Первую реакцию. Забрать ее себе, как награду за смелость. Но из-за повязки он остался ни с чем. Теперь нужно было сесть. Просто подойти к дивану и опуститься. На его счастье, мебель здесь была огромная, и не нужно было садиться вплотную к Годжо. На этом его счастье заканчивалось. Он сел и с унизительным удивлением почувствовал, как ткань натянулась на бёдрах, делая это простое движение вызывающим. По привычке сложил руки на коленях, но и это стало выглядеть как-то неправильно. Мегуми невольно опустил голову, прислушиваясь к новым ощущениям: он думал, самым трудным будет выйти, оказалось, в этом платье трудно — всё. Любое движение, даже самое невинное, получало какой-то неоднозначный подтекст. Он опомнился, снова посмотрел на Годжо и тут же выпрямил спину. Оказалось, в платье нельзя сутулиться. Годжо сидел неподвижно, повернувшись к нему. Было непонятно, куда он смотрит: в лицо или все-таки ниже. И тут Мегуми накрыло странное, до этого незнакомое чувство — горячее, застенчивое удовольствие. У него не было достаточно опыта, чтобы правильно определить его природу, но он все-таки понял: оно связано с тем, что сейчас он красивый особенной, лишенной невинности красотой. И Годжо смотрит на это, видит это. Можно было находиться с ним в одном пространстве и показывать себя вот таким — специально. Мегуми, сам не осознавая, что делает, подогнул под себя ногу — он так часто сидел на этом диване. Подол тут же предательски пополз вверх. Он не стал поправлять его. — Так это твоя миссия, да? — сказал он уже увереннее, пользуясь тем, что Годжо молчит. Годжо посмотрел на экран. Действие перенеслось из студии на улицы Кагосимы, где у местных жителей брали интервью. — Да, — ответил он, кивая с такой серьезностью, как будто сообщал что-то очень важное. — А откуда ты вообще… В смысле… я же не говорил. О Кагосиме Мегуми узнал от Иджичи. Можно было так и сказать. Но сейчас на него видимо действовало платье, близость Годжо и его непривычно прерывистая речь. Поэтому Мегуми выбрал другое. — Было нетрудно догадаться, — сказал он. — Такие серьезные миссии могут быть только у тебя. Фраза вышла невыносимо слащавой. Но Мегуми понравилось. Оказалось, это очень приятно — сидеть в таком виде и внаглую хвалить Годжо. Тот ничего не ответил, только повернулся к экрану. Там репортёр стоял у временного заграждения, мимо которого шли люди с сумками, детскими рюкзаками, клетками для животных. Внизу экрана бежала строка: «Жители Кагосимы возвращаются домой после недельной эвакуации: власти объясняли ограничения угрозой извержения вулкана». Кадр сменился. Мужчина в рабочей куртке стоял перед закрытой лавкой и раздражённо отдирал от двери бумажное уведомление. — Нам каждый день обещали: завтра, — говорил он в микрофон в руках репортера. — Потом снова: завтра. Потом ещё сутки. Мы прожили здесь всю жизнь, уж мы-то знаем, как ведёт себя Сакурадзима. Когда идёт пепел, когда толчки, вопросов нет. Но сейчас ничего такого не было. Нас просто подняли и вывезли. Я неделю не мог попасть в собственный магазин. Следующей показали молодую женщину с ребёнком на руках. Рядом с ней на асфальте стояли две сумки и сложенная коляска. — Самое тяжелое было то, что никто ничего не объяснил, — говорила она расстроено. — У меня дома лекарства для матери, детское питание. Сначала сказали взять только необходимое, потому что утром вернёмся. Потом утром оказалось, что нельзя. Потом вечером тоже нельзя. И так всю неделю. Я хочу знать, кто за это отвечает. — Ответ тебе не понравится, — подал голос Годжо, не отрываясь от экрана. — За это отвечает тот же человек, благодаря которому тебе всё ещё есть куда возвращаться. Мегуми посмотрел на его профиль. — Ты спас их. Годжо помолчал. — Похоже на то. Обычно он становился намного разговорчивее, когда речь заходила о его миссиях, мог хоть полдня рассказывать, как пришел, спас всех, всё решил, как всем чудовищно повезло, что на свете живет Годжо Сатору. Он хвастался настолько беспощадно, что Мегуми оставалось только тяжело вздыхать и ждать, когда же это закончится. Но сейчас Мегуми с удивлением ощутил, что хочет послушать. Хочет, чтобы Годжо заговорил этим своим привычным самоуверенным тоном. А Мегуми сидел бы рядом, смотрел и больше не раздражался. Похоже, платье каким-то необъяснимым образом дало ему способность находиться рядом с Годжо и не сгорать в его испепеляющих лучах — а таять. Но тот уставился в экран. Там показывали туриста, у которого полицейские изъяли телефон за съемку вулкана во время эвакуации. Мегуми дождался паузы в репликах и спросил осторожно: — И что там было? Годжо пожал плечами, как будто там был не он, и закинул ноги на диван в противоположную от Мегуми сторону, устраиваясь почти спиной. Теперь от него оставались плечо, линия шеи и профиль, упрямо направленный к телевизору. Мегуми на секунду решил, что ответа уже не будет, но Годжо все-таки оставался Годжо и даже теперь, почти отвернувшись, не смог промолчать. — Скажем так, если бы я не приехал, завтра у них был бы прекрасный вид на залив. Из соседней префектуры. — Серьезно? — спросил Мегуми вполне искренне. — Серьезней не бывает. Они пять лет обходились силами местных заклинателей. А уровень кадров, как известно, падает с каждым километром от Токио. — А сколько от Токио до Кагосимы? — Примерно тысяча километров. Можешь оценить масштаб трагедии. — И что они там натворили? Годжо чуть повернул голову, и Мегуми увидел, как появляется прежняя задорная улыбка на его лице. Он даже тыкнул пультом в телевизор, убавляя звук. Такие вопросы он любил. — Легче сказать, чего не натворили. Пять лет, Мегуми, — Годжо поднял палец, все еще не глядя на него, — пять лет они обходились печатями. Представляешь? Просто закрыли территорию вокруг вулкана, перестали пускать туда местных и туристов, опечатали периметр и решили, что на этом работа закончена. Он коротко рассмеялся, как будто это было забавным. — Изящное решение. Люди туда не лезут, проклятия оттуда не вылезают, отчёты выглядят красиво. Если не думать дольше трёх секунд. Мегуми слушал. — А думать там, как выяснилось, никто не собирался, — продолжал Годжо. — Они своими руками собрали себе бомбу размером с вулкан. Как тебе такое? Конечно, они подчищали то, что налипало на их так называемый «запечатанный периметр», — он показал пальцами кавычки. — Но вся эта мелочь по краям вообще ничего не решала. Проблема ушла глубже. Под вулкан! Тут Годжо не выдержал, снова сел прямо, в запале повернулся к Мегуми — и осекся. Мегуми даже стало жаль. Ему правда было интересно. — И ты что, зачищал проклятия под вулканом? — спросил он, от всего сердца желая, чтобы Годжо продолжил. — Ну да, — сказал Годжо после короткой паузы. — Да. Мегуми показалось, что тот смотрит ему на колени, и он машинально потянул вниз оборку на подоле. Получилось так двусмысленно: как будто Годжо пялится на него, а он прикрывается. А он именно что хотел, чтобы Годжо смотрел, но еще больше — чтобы не замолкал. Он тут же отпустил дурацкую оборку, но тишина уже повисла между ними, и Мегуми впервые в жизни начал говорить за Годжо. — И это было трудно? Опасно для жизни? Для города? Для кого это было опасно? Ну, кроме тебя, конечно. — Да… для всех, — сказал Годжо. — Для города. Для побережья. Я не знаю… Ты помнишь Кагосиму на карте? Это же залив. Если бы там рвануло как следует, Япония лишилась бы куска побережья. — И тысяч жителей. — Да жителей они эвакуировали, когда запахло жареным, — Годжо снова потянулся к пульту. — Вон он, смотри. Благодарный житель. К досаде Мегуми, он прибавил звук. С экрана заговорил пожилой рыбак у причала. За его спиной серела вода, у берега покачивались лодки, а дальше, через пролив, стояла Сакурадзима, спокойная и безобидная на вид. — Я всё могу понять, — говорил старик. — Властям виднее, что там и как. Но посмотрите, — он повернулся и показал рукой на вулкан. — Что вы видите? Репортёр молчал. Старик снова посмотрел в камеру. — Вот и я ничего не вижу. Я живу здесь шестьдесят лет и знаю, когда Сакурадзима не в духе. А тут ничего. Никакого извержения. — Слышал? — Годжо обернулся к Мегуми с таким праведным негодованием, будто старик лично оскорбил его. — Никакого извержения, — передразнил он плаксивым голосом, — в следующий раз, клянусь, я устрою им крошечное, но чертовски запоминающееся извержение. Чтобы никто больше не ныл, что его зря сдёрнули на неделю. И, видит бог, с такими репортажами... У него в кармане зазвонил телефон. Годжо замолчал, достал его, посмотрел на экран и принял вызов. — Да. На том конце что-то сказали. Запал Годжо мгновенно прошел, он снова сказал: — Да, — и нажал отбой. Атмосфера сразу изменилась. По телевизору продолжали мелькать люди, но Годжо убавил звук на ноль. В гостиной повисла тяжелая тишина. — Кто это был? — спросил Мегуми осторожно. Годжо несколько секунд смотрел в телевизор, где мальчик беззвучно говорил в наклоненный к нему микрофон, и сказал уже другим голосом: — Доставка. — Десерт вместо ужина? Годжо задумался, как будто забыл, что сам предлагал это. — Нет. Обычная еда. Они оба замолчали. И тут Мегуми пронзило: за доставкой же всегда выходил он. Годжо даже не вставал, только бросал вслед какую-нибудь ленивую шуточку о том, что прикован к дивану собственной исключительностью. Мегуми шёл в прихожую, открывал дверь, принимал у консьержа бумажные пакеты и нес их на кухню — так уж у них было заведено. Но сегодня это стало невозможным. В прихожей раздался мелодичный звонок. Мегуми пошевелился. — Сиди, — бросил Годжо и пошел открывать. Мегуми проводил его взглядом и внезапно почувствовал жуткую усталость. Он вдруг страшно обрадовался, что остался один, зачем-то провёл руками по рёбрам, голым плечам, ногам — ему показалось, что все это нереально. Он сидел в гостиной Годжо в платье. Как это случилось вообще? Он как будто резко очнулся, протрезвел. До этого весь день он существовал в горячке — с той самой минуты, как Годжо позвонил ему, и внутри вспыхнуло: «Сегодня. Я сделаю это сегодня». Весь день он запрещал себе думать. Вообще. Чтобы не остановиться, чтобы мысли не догнали его раньше времени. И вот теперь остановился. Годжо вышел на минуту, адреналин спал, и Мегуми накрыло холодным предчувствием: этот вечер закончится очень плохо. Первый акт он ещё как-то вытянул: на энергии старого тайного желания, которое вынашивал больше года. И вот осуществил. И что? Что? Разве у него получилось? «Ничего не получилось», — тяжело осело где-то внутри. Он даже не успел додумать это до конца — Годжо прошёл у него за спиной с пакетами. Молча. Через секунду на кухне вспыхнул свет. Раньше он ни за что не прошёл бы так, обязательно сказанул бы что-нибудь про полный пансион в каморке Фушигуро и тяжелую обязанность постояльца вкусно ужинать. Но не сегодня. Мегуми слышал, как шуршат пакеты, открываются дверцы шкафов, о столешницу стучат тарелки. Обычно Годжо сам этим не занимался, говорил, что и не помнит толком, где там у него и что. Мегуми уже успел выучить, где лежат столовые приборы, где посуда для торжественных случаев, а где повседневная, научился пользоваться посудомойкой. На фоне Годжо он вел себя почти хозяйственно. Но теперь обернулся на яркий прямоугольник света на кухне и понял: он не знает, как туда выходить. Сегодня даже свет там горел иначе. Годжо всегда оставлял им только мягкую подсветку под потолком или лампу над столом на длинном, тонком подвесе, и они ужинали в приятном полумраке. Сегодня сияло все. Проем между гостиной и кухней выглядел, как выход на сцену. Послышался звук отодвинутого стула и голос Годжо: — Ты идешь? Мегуми закрыл глаза. Больше всего на свете ему хотелось ответить: «Нет. Я спать», он знал, что Годжо не станет уговаривать. Но он не мог так сделать. Сбежать надо было намного раньше — когда они только вошли. Сейчас Мегуми должен был встать, войти в эту яркую кухню и вытянуть второй акт — чего бы ему это ни стоило.