Выходные

В шаге от дверного проема Мегуми остановился. Ему нужно было внутренне собраться, зацепиться за что-то, чтобы не выйти уже проигравшим. Он вспомнил, как Годжо как-то сказал ему перед спаррингом: — Естественно, ты проиграешь. Но хотя бы сделай такое лицо, будто мне тоже придется попотеть. — Клянусь, — сказал он еле слышно, — тебе придется попотеть. Он попытался придумать хотя бы первые фразы, с которых можно было начать: «А что там про репортажи? Ты сказал: "с такими репортажами…" И что с ними?» Вот. Нейтрально, про миссию. Ничего страшного. В действительности было очень страшно. На кухне так ярко горел свет, что панорамное окно во всю стену превратилось в черное зеркало. В нем Мегуми увидел себя на пороге и вспомнил, что выглядит далеко не безобидно. «Тем лучше», — подумал он напуганно и зло. Годжо уже сидел за столом. Все еще в повязке. Кухня у него переходила в столовую: за островом из темного камня, вдоль окна, вытянулся длинный стол на восемь человек. Обычно они садились рядом, ели и смотрели на Токио. Мегуми всегда это нравилось: город внизу и они в полумраке над всеми этими мерцающими огнями. Сегодня Годжо сел спиной к окну. Было трудно понять, в каком он настроении: он не улыбался, не шутил, не крутил в руках палочки. Просто сидел в своем доме, за своим столом. И был невыносимо красив. Белые волосы сияли холодным пламенем в ярком свете, футболка плотно обхватывала широкие плечи и грудь, красивые сильные руки неподвижно лежали возле приборов. Определенно он был хозяином положения. И к нему нужно было подойти. Мегуми сделал первый шаг — босиком, в платье. Вот так, под прямым взглядом Годжо, это ощущалось абсолютно диким. Ткань заставляла чувствовать каждый перенос веса, каждый вдох. Мегуми не знал, как идти правильно — быстро или все-таки медленнее, может быть пройтись по кухне, чтобы показать себя всего в этом безжалостном свете. В конце концов он просто пошел к Годжо, как к центру притяжения, и вместе со страхом в нем затеплилось другое неизбежное чувство — возбуждение. У него слабели колени от того, что приходится идти во власть Годжо в таком разоблаченном виде. Он подошел, встал напротив, сжал спинку стула. Заготовленные фразы стерлись из памяти, как будто их и не было. — Садись, — сказал Годжо. Голос был очень спокойный. — Попробуем, что нам привезли. Если будет вкусно, напишем им отзыв, — он помолчал и добавил немного вымученно, — если невкусно, тоже напишем. Только я подпишусь твоим именем. «Надо же, — подумал Мегуми, — уже шутить пытается». Он не стал отвечать, скользнул в узкое пространство между стулом и столом — и замер от сервировки. Сам он накрывал очень просто: тарелка, чашка, палочки сбоку, соусник, стакан с водой, если не забывал. Годжо ни разу не пожаловался, ел из того, что перед ним ставили. Мегуми даже успел привыкнуть к тому, что для него это неважно. Оказалось — важно. Перед Мегуми стоял черный лакированный поднос с красным отблеском по краям. Слева на нем была пиала с рисом. Справа — темная миска под крышкой с тонкой золотой линией по ободку. Дальше лежала запеченная рыба. Мегуми с удивлением узнал плоский темный камень под ней. Он много раз видел такие в шкафу и каждый раз думал, что это какие-то декоративные подставки, слишком тяжелые и странные для обычной посуды. Оказалось, это тарелки, с едва заметным углублением под рыбу. Перед каменным блюдом стояла хрустальная чашка с соусом, совсем маленькая, гранёная. Даже палочки перед подносом лежали не просто так, а на изогнутой серебряной ветке с изящным листиком на конце. И еда была хорошей. Рыба, утка, рис, суп, маринованные овощи. Никаких цветных десертов с химическим запахом. С Годжо всегда было так: стоило ему перестать прикидываться ленивым и рассеянным, как он тут же становился безупречным во всем, что делал. Мегуми поднял глаза — Годжо ел как ни в чем не бывало. — Возьми к рыбе дайкон, — посоветовал он, — так хрустит. Мегуми начал с супа. Снял крышку с золотым ободком и обнаружил прозрачный, горячий куриный суп с крошечными капельками жира. У него чуть в животе не заурчало — от нервов он сегодня толком не ел. Суп оказался солоноватым, с тонким привкусом зелени. Потом Мегуми отщипнул кусочек рыбы, обмакнул в хрустальную соусницу. Сколько раз он видел эти соусницы, мягко мерцавшие в глубине шкафа, они стояли одна в другой и казались ему чем-то вроде вазы. Рыба приятно обожгла язык имбирем. — С дайконом,— напомнил Годжо. Мегуми потянулся к дайкону — и понял, что упускает момент. Еда уже начала затягивать его в свое сытое спокойствие. Еще немного и весь вечер действительно превратится в обыкновенный ужин. Он отложил палочки и медленно вдохнул. — Ты не договорил тогда. Годжо отвлекся от еды. — О чем? — Про репортажи. Ты сказал: «С такими репортажами…», и потом тебе позвонили. — А. Да. С такими репортажами так скоро опять будет работа. — Потому что все будут говорить о вулкане? Годжо взял ломтик утки. — Не только о вулкане. Сакурадзима всегда была. А вот правительство, которое ничего не объяснило и сделало вид, что так и надо, вот это тема поинтереснее. — Люди наверняка начнут искать объяснения. — Ты ешь пока не остыло. Что касается людей… будет хуже, — Годжо с деловым видом отправил в рот утку, прожевал и продолжил. — Я гарантирую, что уже завтра появятся первые заголовки с теориями заговора. У меня чутье на это. «Как он быстро освоился», — опять кольнуло Мегуми. Годжо с поразительным упрямством превращал все, что происходило между ними сейчас, в обычный вечер. В «ешь пока не остыло». «Ну подожди…» — подумал Мегуми с таким же упрямством. Нужно было сделать что-то. Что-то особенное. С досадой он понял, что дальше выхода ничего не планировал. Он думал, выйти будет достаточно, оказалось — с Годжо вообще ничего не могло быть достаточным. Сложность была ещё и в том, что Мегуми плохо понимал, что можно делать в платье. Он успел почувствовать, что оно дает ему новую силу — но как ей пользоваться? Он не был кокетливым от природы, даже расслабленным не умел быть, и не представлял сейчас, что можно сделать, и не выглядеть при этом как чучело. Да и что вообще можно было придумать за ужином? Забраться на стол и станцевать? Мегуми нервно улыбнулся. — Это только звучит смешно, — тут же отреагировал Годжо. — Поверь, СМИ такую новость не упустят. Недосказанность, правительство и стихийное бедствие — просто идеальное комбо для массовой истерии. Смотри, как быстро они сработали: я вернулся днём, а вечером это уже выпускают в прайм-тайм. — Может быть не все так серьезно? — сказал Мегуми, чтобы хоть что-то сказать. — Ага. Конечно. Совсем несерьезно. Мегуми опустил взгляд к тарелкам — и вдруг вспомнил Цумики. Как она сидела за столом, когда уставала после школы или думала о чём-то своём. Она садилась чуть боком, подпирала щёку костяшками пальцев и медленно водила палочками над блюдами, выбирая, что бы взять. Вся ее поза была такой мягкой, домашней. Милой. Мегуми взял палочки. Годжо продолжал есть и вещать: — Уже сегодня они опросили каждую живую душу, до которой смогли дотянуться. А завтра позовут экспертов. Сначала нормальных, потом тех, кто громче орет… Мегуми медленно отклонился вбок и, нарушая этикет, поставил локоть на стол. Потом положил щеку на ладонь. Получилось вполне естественно. Левое плечо поднялось к лицу, правое ушло вниз — и завязка тут же начала неумолимо сползать. Годжо продолжал: — А дальше кто-нибудь обязательно скажет, что СМИ… Мегуми потянулся к цветной горке маринованных овощей. Завязка съехала окончательно и легла на середину плеча. — СМИ… Так. Подожди, подожди... Ах, да. СМИ начнут раскачивать тему. Потому что им нужен конфликт. Они его найдут… или… Мегуми медленно водил палочками над тонкими пластинками овощей, будто никак не мог выбрать, потом скосил глаза вниз — и его обдало жаром. Вырез платья слишком опустился, один сосок оказался открыт полностью. Будь на его месте девушка, это был бы уже скандал. Наверное, нужно было прикрыться. Но он не стал. Вместо этого, чувствуя, как краска поднимается к лицу, он посмотрел на Годжо. Тот застыл с палочками в руке, и Мегуми был готов поклясться, что они сейчас чувствуют одно и то же. — Кого найдут? — спросил он тихо и отложил палочки. — Что? — переспросил Годжо так же тихо. — Ты сказал: «Они его найдут». — А. Они… — Годжо тяжело вдохнул, — Они, конечно... — он потянулся к стакану с водой и сделал глоток. Потом еще один. — Они, конечно, попытаются найти... виноватого. Вот. — По-моему, ты ушел от темы. — Что? Нет. Не уходил. — Ушел. Годжо очень аккуратно опустил стакан на стол. — Быть не может. Ну... если только на полшага? — На три квартала. — Фушигуро... Мегуми почувствовал, как у него перехватило горло. Годжо произнес его имя так тихо, что он не понял: это предупреждение или просьба. — Что? — шепотом спросил Мегуми. Они смотрели друг на друга через стол. Мегуми не видел его глаз, но это было уже неважно. Он видел рот Годжо, его неподвижную руку, пальцы, все еще сжимавшие стакан. Видел, как близко они подошли к краю. Секунда растянулась. Годжо медленно выдохнул. — Ешь давай, — сказал он. Мегуми опустил глаза. Еще с минуту все дрожало между ними. Мегуми видел, что Годжо не находит себе места: он резко провел рукой по щеке, и в повисшей тишине было слышно, как пальцы сухо цепляют отросшую щетину. Но потом все стало заканчиваться. Годжо как будто начал закрывать перед Мегуми одну дверь за другой. Сначала он перестал на него смотреть и занялся только своим ужином. Это было тяжело. Мегуми слишком долго его знал, чтобы точно определять, когда он на него смотрит даже в повязке. Теперь Годжо не смотрел. Совсем. Но Мегуми все равно не оставил попыток мягко разговорить его. — Если они завтра начнут искать виноватого, как думаешь, кого первым делом выставят крайним? Кого-то из местных властей? Годжо аккуратно укладывал маринованные овощи в чашку с рисом, он любил все смешивать и устраивать себе маленькие эксперименты. — Завтра станет ясно, — сказал он неопределенно, как будто только что не об этом строил теории. Мегуми подождал продолжения, Годжо ничего не добавил. Тогда он начал снова: — Но местным властям, наверное, достанется в любом случае. До заклинателей-то они добраться не смогут. — Наверное. — Хотя заклинателям может предъявить Совет старейшин, да? Они ведь всё чуть не довели до катастрофы, если бы не ты... — Да ладно тебе, — перебил Годжо и снова замолчал. Разговор умер. Мегуми еще несколько мгновений сидел неподвижно, подперев щеку. Потом понял, как жалко выглядит с открытой грудью и своими нелепыми попытками оживить разговор. Он поправил завязку и тоже взялся за палочки. Похоже, Годжо получил то, чего хотел с самого начала. Они просто ужинали. Несмотря на голод, Мегуми ел и не чувствовал вкуса. Рис, рыба, овощи — всё стало одинаковым. Он машинально жевал и думал об одном: и это всё? Всё, чего он добился? Заставил Годжо пару раз сбиться в разговоре и выпить воды. Он и правда рассчитывал, что выйдет и… земля расколется, Годжо Сатору падет к его ногам? В голове всплыло лицо старика, многозначительно показывающего на спокойный вулкан. «Никакого извержения». Мегуми еле слышно рассмеялся. Годжо не обратил внимание и на это. Конечно. Никакого извержения. Никакой чудовищной, прекрасной катастрофы, которая смела бы все к черту и оставила им только правду. — День сегодня, конечно… — неожиданно произнес Годжо. Мегуми поднял глаза и попытался придумать, что ответить, потому что для него этот день тоже был «конечно». Годжо отодвинул от себя почти пустой поднос. — Надо сегодня лечь пораньше. «Что? Почему?» — чуть не вырвалось у Мегуми. Годжо никогда не ложился рано. Они могли засиживаться далеко за полночь, занимаясь ерундой и обсуждая ерунду. Но чтобы вот так лечь спать сразу после ужина — такого у них не бывало. Мегуми был уверен, что у него есть еще хотя бы несколько часов. — Подожди… а фильм? — попытался зацепиться он. — Давай завтра, а? — Годжо встал, не дожидаясь, пока Мегуми закончит есть. — Давай даже мыть ничего не будем. Бросим все, а завтра разгребем. Мегуми проследил, как он обходит стол. — Нет, — сказал он и поднялся так резко, что стул с шумом отъехал назад. — Что нет? — А… вот ты еще не сказал... — Мегуми двинулся вдоль своей стороны стола, чтобы перехватить Годжо на торце. — Давай я завтра скажу все, что еще не сказал. Ладно? — Не ладно. Годжо замер на мгновение. — Мегуми. — Не ладно, — повторил он уже тише, лихорадочно пытаясь придумать, за что ещё можно ухватиться. Нельзя было дать Годжо уйти. Просто нельзя. Всё, чем жил Мегуми последние месяцы, всё, что сегодня заставило его выйти в этом платье, было поставлено на карту. И что теперь — всё должно было закончиться вот так? Что от него останется тогда? — Слушай, серьёзно, — сказал Годжо. — Я устал. Ты устал. Сколько уже можно… — А что там всё-таки произошло в Кагосиме? — спросил Мегуми. Вопрос прозвучал настолько тупо, что Годжо остановился. — Ты сегодня весь вечер отсутствовал? — спросил он тихо, но в голосе прорезался металл. — По-моему, я только и делал, что рассказывал, что произошло в Кагосиме. — Нет. — Нет? — Ты рассказывал про… всё, кроме главного. — О чём ты вообще? Мегуми и сам не знал, о чём он. Он просто не мог стоять и смотреть, как Годжо уходит. «А что я буду вспоминать потом?» — вдруг пронзило его. Мысль пришла совсем не вовремя. Но он так давно привык запоминать Годжо. Сохранять в себе его голос, взгляд, слова, поворот головы. Но сегодня Годжо был настолько сдержанный и непохожий на себя, что ему как будто нечего было забрать с собой. Даже глаз его он не увидел. — В Кагосиме они... — Мегуми добрался наконец до Годжо и остановился напротив, не давая ему пройти — ты говорил, они держали периметр печатями пять лет. — Ну говорил. И что? — Что тогда… — Мегуми закрыл глаза на секунду, пытаясь ухватить хоть какую-нибудь мысль. — Что тогда изменилось? Да. Что у них случилось, если им всё-таки пришлось вызвать тебя? Годжо опустил голову. Несколько долгих секунд он молчал. Потом произнес с досадой: — У них случилось то, что всегда случается с людьми, которые выдают временное за постоянное. — Печати начали слабеть? — Нет. Печати держались прекрасно. — Тогда в чём проблема? Годжо поднял голову. — В том, что они держались прекрасно. Когда Годжо хотел, он без труда делал невыносимым любой разговор. — И как это… понимать вообще? — Не знаю, Фушигуро. Ты мне объясни. Посмотрим, зря я тебя учу или нет. У Мегуми внутри всё дёрнулось от злости. Годжо знал, куда бить. Напомнить ему сейчас, когда он стоял перед ним в платье, что он его ученик, было тонко. Да. — А сегодня, вроде бы, не экзамен. На этих словах голос у Мегуми все-таки дрогнул. От этого он разозлился еще больше и упер руку в талию, сам не веря в свою наглость. Поза вышла манерной. Но и этого показалось Мегуми мало, и он сделал полшага вперед, почти прикоснувшись своей голой, красивой ногой к стопе Годжо. В это мгновение он почувствовал себя проигравшимся игроком, который снимает последнее, чтобы отыграть хоть что-нибудь. Годжо посмотрел вниз, туда, где их ноги почти соприкоснулись. Потом медленно поднял голову. Тишина стала полной. Мегуми умолял его взглядом, не мог не умолять. Весь он в своем дурацком платье, в своей дрожащей наглости просил только об одном: сделай что-нибудь. Прекрасное, ужасное. Окончательное. Годжо чуть подался вперед, его теплая, тяжелая ладонь легла Мегуми на голое плечо. Мегуми судорожно вдохнул и едва не закрыл глаза. В следующую секунду Годжо отодвинул его в сторону — ровно настолько, чтобы пройти. Мегуми еще ждал, еще верил, что пальцы сожмутся крепче, что это только начало... Теплая тяжесть исчезла с кожи. Годжо прошел мимо. Мегуми остался один. Несколько секунд он стоял в оцепенении. Потом рука сама соскользнула с талии, повисла вдоль бедра. Мегуми охватило странное ощущение, будто все это происходит во сне. Он посмотрел на темную арку, в которую ушел Годжо, потом опустил взгляд на себя: платье, голые ноги. Посмотрел в окно. В чёрном стекле отражалось то же самое: он, застывший возле длинного стола с неубранной посудой. Но его почему-то не оставляло чувство, что в любую секунду он может очнуться, просто моргнув сильнее. — Как это могло со мной произойти? — спросил он вслух и замер, словно действительно ждал ответа. Потом медленно повернулся. Обвёл взглядом тёмный каменный остров, матовые фасады шкафов, раковину, блестящий кран, пустые столешницы. Потом посмотрел на стол с остатками ужина и вдруг понял, что ему нужно что-то сделать. Что-то простое и понятное, способное вернуть его в реальность. Он начал убирать со стола. Сначала отнёс к раковине свой поднос. Потом вернулся за подносом Годжо. Пока нес его, взгляд зацепился за стакан с водой, из которого Годжо пил. Ему так сильно захотелось отпить из него, что засвербело под кожей. Чтобы не докатиться до такого, он быстрее помыл стакан в раковине. Потом выбросил остатки еды, ополоснул посуду и начал складывать в посудомойку. Чашки для риса поставил наверх, миски под наклоном, палочки положил в узкую корзину для приборов, хрустальные соусницы отдельно, чтобы не ударялись друг о друга, даже тяжелым тарелкам для рыбы нашлось место в нижней секции. Это действительно как-то ему помогало. Он закрыл дверцу, постоял немного, потом вернулся к раковине и умылся холодной водой. Стало еще легче. Оторвал от рулона бумажное полотенце, вытер лицо, руки, вернулся к посудомойке и нажал знакомую последовательность кнопок. Раздался длинный писк. Он нажал ещё раз — медленнее, аккуратнее. Кнопок всего-то было две: программа и запуск. Снова раздался писк. Мегуми убрал палец с панели и несколько секунд смотрел на чёрное стекло дверцы, в котором отражались его голые ноги и пустая кухня за спиной. Потом опустился перед посудомойкой на колени. На гладком чёрном стекле светились крошечные значки и цифры, которые менялись от прикосновения, всё выглядело вполне понятным. Он провёл пальцем по панели, снова нажал программу и запуск. И снова услышал писк. — Чего тебе надо от меня? — пробормотал он. Он даже еще раз открыл дверцу. Посуда стояла идеально, даже лучше, чем он ее обычно укладывал. Он снова закрыл, но это не помогло. Посудомойка не желала работать. — Да чтоб тебя. За спиной раздались шаги, Годжо остановился рядом. Мегуми не поднял на него головы, увидел только руку, протянувшуюся под самую кромку столешницы, туда, где Мегуми вообще ничего не заметил. Раздался мелодичный звук, после этого Годжо нажал ровно те же кнопки. Внутри щёлкнуло, и за дверцей зашумела вода. Годжо ушел. Мегуми так и остался на коленях перед посудомойкой. Несколько секунд он смотрел на свое отражение в черном стекле. На глаза. На мокрые у висков волосы. На рот. На круглый вырез платья. И всё вернулось. Реальность обрушилась на него — вся сразу. Он понял, что произошло. Годжо сделал с ним потрясающую вещь. Он не остановил его. Не выгнал. Не обругал. Не высмеял. Не сказал вообще ни единого слова о платье. Он просто оставил все, как есть. И получилось, что Фушигуро Мегуми захотел провести вечер в платье. И провёл. Посмотрел телевизор в платье. Обсудил новости в платье. Поужинал в платье. Встал на колени перед посудомойкой в платье. А сейчас пойдет спать. Вот и всё. Вот чем это стало. Странной выходкой Фушигуро, с которой взрослый, умный человек не станет спорить, потому что — зачем? Годжо даже рук не испачкал. Мегуми сделал всё сам. И теперь оказался запертым внутри своего поступка один на один с собой. И то, что ещё днем казалось ему чистой катастрофой, самым отчаянным признанием, на которое он был способен, вдруг превратилось в абсурд. На Мегуми накатила такая злость, что перед глазами побелело. Он, как пружина, вскочил с пола. — Ты! Крик ударился в высокий потолок. — Годжо! Имя разнеслось по квартире еще громче первого крика. Мегуми рванулся в гостиную. В нём не осталось ни страха, ни стыда, ни этой жалкой надежды, что Годжо все-таки ответит ему взаимностью. Всё сгорело. Всё, кроме злости. После яркого света кухни гостиная показалась ему провалом в темноту, телевизор не работал. Мегуми не остановился. Злость понесла его дальше, в коридор, к спальне Годжо. Он даже не постучал, просто схватился за ручку и распахнул дверь. Годжо сидел на кровати. Без повязки. Мегуми наконец увидел его глаза. И всё, с чем он влетел в эту комнату, словно ударилось о невидимое стекло. Годжо смотрел на него из полумрака. Неподвижно, ясно. В его взгляде не было ни растерянности, ни вины — только абсолютная тишина. Его глаза… Мегуми не мог оторваться от них. Они были невозможные. Светлые, сияющие изнутри, с переливающейся голубизной всех оттенков неба. Длинные густые ресницы делали его взгляд нежным, почти кукольным, и оттого ещё более беспощадным. Мегуми смотрел на него, и злость, с которой он ворвался сюда, начала терять силу. Он всё ещё хотел крикнуть. Хотел бросить Годжо в лицо что-то злое, непоправимое. Но слова не приходили. Невозможно было кричать в такие глаза. Потом Годжо поднялся. Медленно, спокойно. — Я ложусь спать, — сказал он, не повышая голоса. Мегуми смотрел на него, не отрываясь. Злость в нём окончательно перегорела, оставив после себя только слабость и ту невозможную любовь, из-за которой он сегодня и решился на всё. Он нащупал край двери и потянул на себя. Годжо не двинулся. Дверь закрылась почти бесшумно. Потом Мегуми неслышно дошёл до своей комнаты, вошел, не включая свет, на ощупь добрался до кровати и рухнул лицом вниз.