Возраст Христа

Лицо Куроро видели по всему миру, но никто ещё не осмелился по-настоящему бросить ему вызов ради убийства. Меняя свои манеры на два счëта, превращаясь из опасного преступника в нежного джентльмена и обратно, он периодически пугал даже самых близких. Утром — безучастный, равнодушный и в какой-то мере жестокий, сейчас — обходительный и ласковый. Открывая все двери идущему с букетом Каллуто, он был неотличим от тех самых кавалеров из высших слоëв общества. Такой же высокий, сильный, красивый — не мужчина, а мечта. Возможно, просто образ для достижения своих целей, но Каллу в это верить отчаянно не желал. Его любят, его ценят, с ним считаются хотя бы здесь, среди отбросов-моралистов из города, построенного на мусоре. Стоило юноше переступить порог, как его джентльмен уже понëс большую цветочную вазу в сторону ванной. Белую, с узорчатыми разводами — особые знатоки назвали бы такую расцветку алебастровой. Ëмкость под стать подаренному букету, не меньше. Уже с набранной водой Куроро прошëл на кухню, поставив вазу куда-то на стол, а потом вернулся за букетом. До этого момента Каллуто стоял статуей, и только после исчезновения букета из рук очнулся и наконец снял обувь. — Прости, утром я переборщил. — мужчина продолжительно целует его в изгиб шеи, задерживаясь на одном месте. — Это было слишком плохо для начала дня. Поэтому... — лижущие поцелуи поднимаются до самого уха, а после исчезают. — Предлагаю восполнить дефицит позитивной энергии сейчас. Вино? — Да, давай. Парень даже начал сомневаться, точно ли он обиделся на Куроро сегодня с утра и мог ли в целом это сделать. Не делая ничего особенного, мужчина крайне чарующе влиял на всех вокруг. Остатки изначального состава Труппы успокаивались под его взглядом, любая девушка смущëнно отводила взгляд, мафия остерегалась его, даже не узнавая в лицо. Каллуто улыбается, будто последний дурак, но на автопилоте идëт мыть руки и переодеваться. Если бы сейчас кто-то решил использовать гë, то удивился бы: аура не просто окружала юношу, а трепетала и шла мелкими волнами. Настолько умелый пользователь нэн как Куроро засекал подобные колебания без особых усилий. Засекал их и радовался результату, даже при том, что ничего толком не успел сделать. Казалось бы, что поцелуем и бокалом вина свои грехи не откупить.

***

Комната наполнена стонами и влажными звуками. Прижатый за связанные над головой руки, с повязкой на глазах, полностью голый и скулящий, нежный Каллуто. Весь мир десять минут как сжался до площади кровати, а в данный момент — до пальцев Куроро, работающих внутри. Темп набрал обороты с размеренного до максимального слишком незаметно. Юноша уже не стонет, а хнычет под таким напором. Его легко покусывают за кожу на бëдрах — с крайней любовью, — но в один момент зубы смыкаются на чувствительном месте слишком сильно, на грани плотоядности дикого зверя. Каллуто не всегда бы оставался ребëнком. После того сумбурного признания с души упала тяжесть: больше не нужно выбирать выражения. Своеобразного проявления нежности стали не единственным, через что Куроро получал своë: к ним добавилась эротика. Конечно, вместо полноценного секса в их отношениях всë долго ограничивалось минетами, проникновением пальцами, взаимной мастурбацией и прочим. Так повелось после их самого первого раза — прямо посреди процесса, когда казалось, что все ломания и отказы оставлены на этапе прелюдий, Каллуто попросил остановиться. Ему стало больно, и проигнорировать просьбу было бы слишком даже для Люцифера. Сделал он это неохотно, но заверил, что всë в порядке и торопиться некуда. Интимная обстановка испарилась быстрее, чем хотелось, но разрядки достигли оба: Каллуто кончил от уверенных пальцев на члене, а Куроро — от движений рта и открывшегося вида в целом. Но мужчине всегда было мало того, что он имеет. И в сексе, и в остальных сферах жизни Паук не знает меры, забирая всë самое интересное, а потом выкидывая как ненужное в ближайшую помойку. Иронично, очень иронично. Остаться при Данчо могли только избранные. И вещи, и люди. Ровно двенадцать человек, которые разделят все тягости и радости жизни без привязок к материальному. С вечным клеймом предателя, Иуды, на месте с номером четыре. Даже когда человек на этом месте сменяется второй раз. Прошлые члены под этим номером преследовали свои странные цели, привнеся в жизнь организации максимум полторы единицы пользы. Этот был иным. Его можно подчинить и исправить, привязать как на волшебную верëвку. И это был Каллуто, его и ничей больше. Куроро вытаскивает пальцы, оставляя пустоту после активной стимуляции. Юноша не успел высказать недовольство, как его грубо перевернули на живот и рывком подтащили к себе. С бëдер сильные руки поднялись до ягодиц, наглаживая и массируя. Та покорность, с которой Каллу принимал всë это, подстëгивала на большее и большее. В этой игре на ощущениях не было нэн — негласное правило, дающее маленькую иллюзию контроля. Хотя, о каком контроле идëт речь, если из них двоих далеко не Куроро пытается ускорить ход событий трением об одеяло? Сжимая в руках плоть до побеления, дразня касаниями мимо чувствительных мест, Куроро победил уже заранее. На обманчиво спокойную основу любви он поставил груз своей истинной личности. По ягодице прилетает звонкий, тяжëлый шлепок, и мужчина еле сдерживается, чтобы не кончить из-за одного только вскрика от тела под собой. За первым ударом следует ещё один, уже по другой стороне. — Если бы я мог, то убил бы всех, кто хоть раз на тебя смотрел. Ты — мой, и я готов вбить это в твою голову прямо сейчас. — наклоняясь прямо к уху, он шепчет. Целует прямо в шею, куда-то под волосами, а Каллу и рад довериться. Обиды ушли, сейчас он испытывает потребность только в близости и разрядке. Выпрямляясь и оставляя в тишине комнаты минутное промедление, Хро отстраняется. Слезает с кровати и, по видимому, скидывает с себя остатки одежды. Возбуждëнному и чутка побитому юноше остаëтся только догадываться по звукам, ведь глаза ему так и не развязали несмотря на все надежды. Возвращается мужчина уже в полной готовности к действию. За талию он приподнимает черноволосую нежность, так соблазнительно лежащую посреди кровати и послушно неподвижную без разрешения на то. Теперь Каллуто стоит коленями на постели с широко разведëнными ногами, выгнутой спиной и почти впечатанный лицом в матрас. А позади него устроился Куроро, который от такого чувственного зрелища пытается не потерять рассудок. — Глубокий вдох, Каллу. — командует мужчина, направляя член ко входу. Чтобы не войти сразу на всю длину, Куроро задействует всë своë самообладание. Сжав почти кукольную талию так, что потом останутся синяки, он замирает, давая время привыкнуть. Каллу же, пытаясь не поджиматься, высоко стонет от проникновения. Непривычно, много, волнительно. Будто назло, сразу же, как исчезло напряжение, мужчина входит глубже, но уже не даëт шанса отдышаться. Медленно, издевательски и нечестно. Каллуто не боится щекотки — но ему давят на живот под пупком так, что изо рта вырывается нечто среднее между стоном и смешком. В сочетании с размеренными толчками это выводит на дрожь. Пальцы — это одно, а половой орган — совершенно другое, непривычное и вызывающее желание всë прекратить. Это ощущается как перебор на самую малость, но чертовски заметную. Привыкнуть до конца так и не удалось, от чего каждое движение отзывается внутри смесью удовольствия и боли. Но боли не такой, которая могла бы его завести и заводила на самом деле. Режущим дискомфортом, с которым не хочется мириться. — Хро, по... Подожди. — между толчками проговаривает юноша. — Прошу, остановись. Мне... Больно. — Тише, сейчас полегчает. — полностью игнорируя просьбу, он чуть ускоряется. В воздухе уже звучат шлепки кожа о кожу и стоны в два голоса. Один — зрелый и чуть хриплый, вкрадчивый, под стать обладателю; другой же — юношеский, хнычущий. Куроро перехватывает руку парня под локтем и заводит назад: ещё немного, и были бы повреждены минимум два сустава. Но этого не случится, он ведь любит своего маленького Паучка. Ткань повязки на глазах мокнет от слëз. Только откуда эти слëзы? Золдикам негоже ныть от малейших повреждений, на такие пустяки они должны не реагировать вовсе. Может, обида? Куроро ведь ничего такого не сделал. Этим занимаются все взрослые люди, которые друг друга любят, да ведь, Куроро? Фраза с прошлой попытки заняться сексом всплывает в его голове именно сейчас. Пока в него сзади вбиваются уже с диким ритмом, повторяя собственнические фразы о принадлежности юноши одному только главе Геней Рëдан, сам он бодает головой постель и свободной рукой цепляется за одеяло. От темпа и напора он вскрикивает, а не стонет, как было др этого. Ткань повязки на глазах мокрая настолько, что вот-вот начнëт оставлять следы на ткани постельного белья. Скорее бы это кончилось. Тело действительно успело привыкнуть к инородному предмету в прямой кишке — как никак, анатомия не предусматривает перспективу анального секса, — но разум кричит, что это отвратительно. Единственный человек, которому Каллуто мог доверять, перед которым раздевался без стыда и который решал все проблемы... Он обрушил всë, что строилось годами.

***

Темп сбивается на хаотичный, Куроро стонет громче и дышит сбивчиво... Ещё немного. Пусть это кончится. За всеми мыслями юноша забывает про своë собственное тело и механические реакции. Будучи вбитым в матрас уже с десять минут, если не больше, Каллуто достигает оргазма, сам того не желая. Перед глазами, и так закрытыми тканью в несколько слоëв, встают искры на фоне темноты. В голове становится легко на несколько секунд, и он изливается куда-то между своим телом и одеялом. Даже ни разу себя не коснувшись. Следом за ним кончает Хро, напоследок входя до упора и оттягивая руку парня так, что раздаëтся щелчок плечевого сустава. Только мужчина в свою очередь наслаждается этим моментом. То, чего он добивался, ради чего подговаривал всю Труппу молчать раз за разом, после всех рисков и неоднозначных намëков. Юноша обмякает на кровати, оставаясь совершенно без сил. Хро выходит из него, руку отпускает, гладит по спине, целует в шею и наклоняется близко-близко. Цепляет пальцами повязку, убирая с Каллуто последнюю вещь, оставшуюся до полного обнажения. — Мой котëнок. Умничка... — и снова поцелуи в шею. От них уже становится плохо и воротит. Сегодня Каллуто полноценно лишился девственности и единственного близкого человека. Ему исполнилось восемнадцать. Куроро же перевалило за тридцать. Как сказал бы мужчина, под чьим покровительством он рос вместе с Пакунодой, возраст Христа — чëртовы тридцать три года.