Цветы для мёртвых

Видео никто не включил сразу. Это выглядело странно со стороны - группа людей, которая по роду работы обязана реагировать мгновенно, просто стояла перед экраном и молчала, но в этом молчании не было нерешительности, потому что каждый из присутствующих слишком хорошо понимал цену поспешности: иногда одно нажатие запускает цепочку действий, после которой назад уже не вернуться; особенно если на другой стороне находится человек, который не просто скрывается, а выстраивает контакт как последовательность сцен и реакций, и особенно если этот человек уже сумел незаметно встроиться в жизнь семьи следователя. Никита подошёл первым. Посмотрел на экран. Не открывал. Потом повернулся. - Смотрим все вместе. Шумская кивнула. Высоков ничего не сказал. Мятляева включила запись. Десять секунд. Море. Ветер. Камера стояла далеко. В кадре - бетонная площадка. И силуэт. Подросток. Стоит на скейте. Не двигается. Не видно лица. Не видно одежды. Только фигура. Пять секунд. Потом человек медленно поворачивает голову в сторону камеры. Видео обрывается. Без звука. Без текста. Тишина в кабинете продолжалась ещё несколько секунд после окончания. Никита сказал первым. Тихо. - Это не она. Шумская посмотрела на него. Он продолжил: - Рост похож. Поза похожа. Но это не она. Корешков нахмурился. - Откуда такая уверенность? Никита некоторое время молчал. Потом спокойно ответил: - Аня никогда так не стоит. Все посмотрели. Он пожал плечами. - Она не умеет стоять спокойно на скейте. Даже если ждёт - качается, переставляет ноги, перекатывается, балансирует. А здесь человек стоит слишком ровно. Высоков поднял взгляд. И впервые за всё время сразу согласился: - Да. Тишина. Он посмотрел на экран. - И ещё. Подошёл ближе. Поставил видео на паузу. Увеличил. Долго рассматривал. Потом сказал: - Камера. Все не поняли. Высоков указал на положение силуэта. - Человек знает, что его снимают. Шумская нахмурилась. Он продолжил: - Смотрите. Поворот головы не удивлённый. Не случайный. Не реакция. Он посмотрел на всех. - Это отметка. Корешков тихо выругался. Высоков кивнул. - Да...Это не наблюдение. Он посмотрел на экран. - Это постановка.

***

К полудню отдел окончательно перестал жить обычным рабочим ритмом и начал существовать вокруг одной идеи, которая постепенно становилась всё менее абсурдной и всё более опасной: кто-то не просто совершает убийства, кто-то строит повествование, использует места, людей, предметы и чужие эмоции как элементы одной большой конструкции, а значит любое новое сообщение уже нельзя воспринимать как прямую информацию, потому что оно может быть одновременно ложью, приманкой и подсказкой; именно это раздражало Шумскую больше всего, потому что она ненавидела игры - особенно те, в которых правила объявляют только после проигрыша. Она стояла у доски. Смотрела на фотографии. Потом неожиданно сказала: - Расскажешь всё. Высоков поднял голову. Она повернулась. И повторила: - Всё, что думаешь. Он некоторое время молчал. Потом подошёл ближе. Посмотрел на фотографии. И начал говорить. - Если я ошибаюсь - хорошо. Он посмотрел на сцену со скейтом. - Но если нет, то мы неправильно определили момент начала. Корешков нахмурился. - Начала чего? Высоков спокойно ответил: - Контакта...Мы считаем, что всё началось после исчезновения Анны. Потом сцена. Потом звонок. Потом видео. Он покачал головой. - Нет. Это началось раньше. Шумская внимательно смотрела. Высоков подошёл к фотографиям жертв. - Семь сцен. Потом к восьмой. - И только восьмая касается семьи. Он обернулся. - Это значит, что до неё он уже был рядом. Никита медленно спросил: - Насколько рядом? Высоков некоторое время молчал. Потом ответил: - Настолько, чтобы знать привычки Анны. Тишина. Он продолжил: - Настолько, чтобы знать ваши реакции. Посмотрел на Ирину. - Настолько, чтобы понимать, что ты не оставишь дело. Посмотрел на Никиту. - И что ты начнёшь искать сестру сам. Никита тихо сказал: - То есть он наблюдал. Высоков кивнул. Потом очень спокойно закончил: - И не факт, что только сейчас.

***

Эта мысль не ушла. Она осталась висеть в воздухе и начала менять всё вокруг. Проверили камеры возле дома. Подъезд. Школу. Университет. Парковки. Отдел. Именно тогда Мятляева подошла к столу. Молча положила папку. Там были фотографии. Не оперативные. Не служебные. Обычные. С расстояния. Сделанные в разные дни. Анна выходит из школы. Шумская возле отдела. Высоков с кофе у университета. Никита на тренировке. Все отдельно. Дата на самой ранней фотографии - пять недель назад. Корешков медленно поднял голову. - Откуда это? Мятляева ответила тихо: - Конверт принесли охране час назад. Никита перевернул фотографии. На обратной стороне одной была надпись. От руки. Аккуратным почерком. «Наблюдение - это тоже форма участия.» Тишина. Высоков долго смотрел. Потом вдруг взял фотографию. Не Анны. Свою. Очень внимательно. Настолько долго, что это заметила даже Шумская. Она спросила: - Что? Он медленно поднял взгляд. И тихо сказал: - Это не скрытая съёмка. Все посмотрели. Он перевернул фото. Положил на стол. И произнёс: - Человек стоял, напротив...И я его видел. Тишина. Никита нахмурился. - Что? Высоков некоторое время молчал. Потом спокойно закончил: - Я просто не понял, что на меня смотрят. В этот момент пришло ещё одно сообщение. Текст. Без вложений. Всего одна строка: «Репетиция закончилась. Скоро начнётся представление.» Сообщение пришло настолько буднично и спокойно, будто его отправил не человек, связанный с серией убийств и исчезновением подростка, а организатор какого-нибудь городского мероприятия, напоминающий участникам о начале программы; именно это производило самый неприятный эффект - отсутствие истерики, угроз, желания напугать напрямую, потому что всё происходящее выглядело не как конфликт между преступником и следствием, а как странное приглашение в заранее подготовленное пространство, где роли уже распределены, декорации расставлены, а участникам остаётся только вовремя появиться на своих местах. Никита прочитал сообщение дважды. Потом третий раз. Положил телефон. Посмотрел на родителей. И очень спокойно сказал: - Всё. Корешков повернулся. - Что всё? Никита медленно выдохнул. - До этого он хотел реакцию. Сейчас - уже нет...Репетиция - это проверка. Проверяют актёров. Проверяют сценарий. Проверяют реакции. Если он пишет, что она закончилась - значит, выводы он сделал. Высоков долго смотрел на него. Потом неожиданно спросил: - И какие выводы? Никита несколько секунд молчал. А потом сказал тихо: - Что мы пришли. Никто не ответил. Потому что это звучало слишком логично.

***

Шумская подошла к доске и одним движением сняла фотографии восьмой сцены. Положила их на стол. Потом сняла фотографии жертв. Разложила иначе. Семь первых - отдельно. Скейт - отдельно. Сообщения - отдельно. Фотографии семьи - отдельно. Некоторое время она молча смотрела. Потом сказала: - С этого момента разделяем дело. Корешков сразу поднял голову. Она продолжила: - Убийства отдельно. Контакт отдельно. Мятляева нахмурилась. - Думаешь, это не одно и то же? Шумская ответила не сразу. Она посмотрела на Высокова. Потом снова на доску. - Думаю, если мы продолжим складывать всё в одну коробку - мы перестанем замечать различия. Высоков медленно кивнул. И неожиданно добавил: - Это правильно. Все повернулись. Он подошёл ближе. Несколько секунд смотрел на фотографии. Потом заговорил. Спокойно. Слишком спокойно. - Я ошибся. В кабинете стало тихо. Шумская посмотрела на него. Он продолжил: - Я думал, что человек создаёт роли. Он посмотрел на фотографию сцены. - Но роли создают для актёров... А здесь никто не играет. Тишина. Он сделал ещё шаг. - Здесь есть сцена. Есть зрители. Есть режиссёр. Но актёры не знают сценария. Корешков раздражённо усмехнулся. - Очень художественно. И что это меняет? Высоков посмотрел на него. - Всё. Потом медленно продолжил: - Если человек строит представление - значит убийства не цель. Он указал на семь фотографий. - Это декорации. Указал на восьмую. - Это переход. Посмотрел на сообщение. - А значит представление ещё даже не началось. В кабинете никто не двигался. Потому что впервые за всё расследование появилась мысль страшнее серийного убийцы. Возможно, всё до этого было подготовкой.

***

Никита вышел в коридор. Никто не остановил. Он шёл быстро, не глядя по сторонам, пока не оказался возле лестницы, где обычно курили оперативники и где сейчас было пуст, он сел прямо на ступеньки, опёрся локтями на колени и впервые за последние сутки позволил себе перестать выглядеть человеком, который держится лучше остальных, потому что одно дело - искать сбежавшую сестру, другое - начинать понимать, что кто-то давно наблюдал за ней, за родителями, за ним самим, и что все обычные вещи - поездки, разговоры, семейные ужины, походы в школу - могли быть частью чужой памяти. Через несколько минут рядом сел Высоков. Не сразу заговорил. Никита усмехнулся. Не весело. - Ты специально ждёшь, пока человек сам начнёт говорить? Высоков посмотрел вперёд. - Иногда. Никита кивнул. Помолчал. Потом тихо сказал: - Я не хочу думать, что она испугалась. Высоков повернул голову. Никита говорил дальше: - Если её забрали - это одно. Если она сама куда-то ушла - тоже можно понять. Но если она сейчас где-то сидит и думает, что мы не пришли… Он замолчал. Потом закончил: - Вот это я не хочу. Высоков долго молчал. Потом ответил: - Ты сейчас говоришь не как брат. Никита усмехнулся. - А как кто? Высоков посмотрел прямо перед собой. И сказал спокойно: - Как человек, который знает это чувство. Тишина. Никита повернулся. Высоков продолжил: - Люди редко исчезают потому что хотят исчезнуть. Он немного улыбнулся. Очень слабо. - Обычно они хотят проверить, заметят ли. Никита смотрел несколько секунд. Потом вдруг спросил: - Поэтому я тебя всё ещё дядей зову? Высоков повернул голову. Тишина. Никита пожал плечами. - Ты никогда не спрашивал. Высоков некоторое время молчал. Потом спокойно ответил: - Потому что это не был мой вопрос. Никита ничего не сказал. Высоков продолжил: - Ты остался...А название никогда не было важнее этого. Никита отвернулся. Ничего не ответил.

***

Они вернулись в кабинет одновременно. И застали странную картину. Шумская стояла у экрана. Неподвижно. Мятляева рядом. Корешков молчал. На мониторе была открыта запись с городской камеры. Дата - день исчезновения Анны. Время - за несколько часов до её ухода. Школа. Выход. Анна выходит. Скейт в руке. С кем-то разговаривает. Камера плохая. Лица второго человека почти не видно. Только силуэт. Анна смеётся. Потом этот человек что-то показывает на телефоне. Она перестаёт улыбаться. Смотрит. Говорит что-то. Оглядывается. И уходит вместе с ним. Без сопротивления. Без спешки. Как будто решила сама. Видео закончилось. Никита подошёл ближе. Смотрел долго. Потом тихо спросил: - Кто это? Мятляева ответила: - Пока не знаем. Шумская не обернулась. Сказала спокойно. Слишком спокойно: - Но есть ещё кое-что. Она поставила стоп-кадр. Увеличила изображение. На секунду лицо человека стало чуть чётче. Недостаточно, чтобы узнать. Но достаточно, чтобы увидеть деталь. Высоков замер. Очень медленно подошёл ближе. Никита заметил первым. Посмотрел на него. И тихо сказал: - Ты его знаешь. Высоков долго молчал. Потом ответил: - Нет...Но я уже видел этот шарф. После этих слов никто не заговорил сразу, хотя вопрос повис настолько очевидный, что его можно было почти физически почувствовать в воздухе - где, когда и почему Высоков видел этот шарф, и почему лицо человека осталось для него пустым, а одна деталь одежды внезапно оказалась знакомой. Проблема была не в самой информации, а в том, как именно он это сказал - слишком спокойно для случайного воспоминания и слишком медленно для уверенности, словно память уже нашла нужный образ, но ещё не решила, имеет ли право показать его целиком. Шумская повернулась первой. Она долго смотрела на мужа. Потом сказала спокойно: - Андрей. Он не отвёл взгляда от экрана. Она повторила: - Скажи сразу. Высоков ещё несколько секунд молчал. Потом медленно подошёл ближе к монитору. Посмотрел. И только после этого заговорил. - Это не воспоминание про человека. Он перевёл взгляд. - Это воспоминание про место. Корешков нахмурился. - Очень удобно. Высоков даже не посмотрел на него. - Такой шарф я видел несколько раз за последний месяц...Тёмный. Однотонный. Очень длинный. Постоянно намотан одинаково. Мятляева сразу открыла блокнот. Высоков продолжил: - Университет. Аудитория. Коридор. Парковка. Я не обращал внимания, потому что лицо не запомнил. Шумская внимательно смотрела. Он договорил: - Но ощущение было. Никита тихо спросил: - Какое? Высоков некоторое время молчал. Потом ответил: - Что человек не приходит... А присутствует. В кабинете снова стало тихо. Потому что это была очень его формулировка. И все это понимали. Высоков редко описывал людей внешностью. Он почти всегда говорил про поведение. Шумская спокойно спросила: - Объясни нормально. Он посмотрел на неё. И начал. - Есть люди, которые занимают пространство. Говорят. Смотрят. Реагируют. Даже молчаливые люди обычно всё равно участвуют. Он сделал короткую паузу. - А бывают люди, которые будто приходят не быть замеченными. Он посмотрел на стоп-кадр. - Они всегда рядом. Но никогда внутри. Тишина. Потом он тихо добавил: - И если это тот человек - он наблюдал давно.

***

Университет встретил их обычной жизнью, которая казалась почти оскорбительно нормальной на фоне происходящего - студенты шли на пары, кто-то пил кофе на лестнице, кто-то спорил, кто-то готовился к экзаменам, преподаватели торопились по коридорам, где пахло бумагой, кондиционером и чем-то неуловимо знакомым; всё выглядело так, будто мир вообще не заметил ни убийств, ни исчезновения, ни того, что семья человека, которого здесь знали как спокойного и уважаемого преподавателя, уже несколько суток живёт внутри чужой игры. Высоков шёл впереди. Шумская рядом. Никита чуть позади. Корешков с Мятляевой остались поднимать архив посещений. Они поднялись на этаж кафедры. Высоков неожиданно остановился. Посмотрел в сторону дальнего ряда кресел возле аудитории. И очень тихо сказал: - Здесь. Шумская посмотрела. Пустой коридор. Он подошёл. Остановился. Посмотрел на ряд пластиковых стульев. Потом медленно сел. Во второй ряд. Никита наблюдал молча. Высоков некоторое время сидел. Потом сказал: - После лекций иногда остаются люди. Обычно спрашивают что-то. Курсовые. Практика. Работа. Он посмотрел вперёд. - А этот сидел. Тишина. Никита спросил: - И что? Высоков немного нахмурился. - Ничего. В этом и проблема. Все смотрели. Он говорил дальше: - Он не задавал вопросы. Не спорил. Не уходил сразу. Он посмотрел на пустую аудиторию. - Просто сидел. Никита медленно спросил: - Сколько раз? Высоков некоторое время думал. Потом ответил: - Не знаю. И это оказалось хуже любого числа. Потому что означало одно Высоков не заметил момент, когда человек перестал быть случайным. Дальше всё пошло быстро. Подняли записи входа. Архив посещений. Списки студентов. Видеонаблюдение. Почти три часа ушло на просмотр. Ничего. Потом Мятляева позвала. На одном из видео был он. Не лицо, фигура и тот же шарф. Человек сидел во второй аудитории. Лекция закончилась. Все вышли. Он остался. Пять минут. Десять. Пятнадцать. Потом поднялся. Подошёл к кафедре. Положил что-то. Ушёл. Высоков смотрел молча. Видео остановили. Приблизили. Лист бумаги. Старая запись. Дата - месяц назад. Шумская медленно повернулась. - Ты ничего не получал? Высоков смотрел. Потом вдруг очень спокойно сказал: - Получал. Тишина. Все повернулись. Он не отвёл взгляд. - Я решил, что это записка студента. Шумская долго смотрела. Потом спросила: - Что там было? Высоков некоторое время молчал. Будто вспоминал дословно. И ответил: - Одна фраза. Он произнёс её спокойно. Слишком спокойно. «Не каждый, кто изучает чужие мотивы, замечает собственное влияние.» Тишина. Никита посмотрел на него. Потом очень тихо спросил: - Ты никому не сказал? Высоков покачал головой. Никита усмехнулся. Не зло. Устало. - Отлично. Он отвернулся. Потом договорил: - Значит представление началось раньше, чем мы думали.

***

Они уже собирались уходить, когда у входа их догнал пожилой охранник. Он долго смотрел на Высокова. Потом осторожно спросил: - Андрей Ильич? Высоков кивнул. Мужчина немного замялся. Потом сказал: - Извините… не думал, что важно. Шумская сразу насторожилась. Он продолжил: - Тут парень ходил. Часто сидел. Иногда ждал. Я думал студент. Но однажды спросил у меня. Тишина. Шумская спросила: - Что спросил? Охранник задумался. Потом ответил: - Спросил… правда ли, что вы всегда уходите домой одной семьёй?...И ещё спросил. Он посмотрел на Высокова. И закончил: - У вас дочь правда такая шумная, как вы рассказываете? После слов охранника никто не задал следующий вопрос сразу, хотя именно это было бы самым естественным - попросить описание, уточнить дату, выяснить детали, потому что в подобных ситуациях следователи обычно начинают действовать автоматически, цепляясь за всё подряд, однако сейчас возникло другое чувство, куда менее профессиональное и гораздо более неприятное: ощущение, что граница между внешним наблюдением и внутренней жизнью исчезла окончательно, потому что речь шла уже не о фотографиях издалека, не о случайных встречах и даже не о подростке, которого кто-то видел возле школы, а о человеке, который знал содержание семейных разговоров настолько хорошо, что мог повторить домашнюю характеристику Анны почти дословно. Шумская заговорила первой. Спокойно. Слишком спокойно. - Когда это было? Охранник задумался. Нахмурился. Потом ответил: - Недели три назад. Может чуть больше. День обычный был. После лекций уже. Я ещё удивился, потому что парень не выглядел как студент. Корешков сразу уточнил: - В каком смысле? Мужчина пожал плечами. - Не возрастом. Поведением. Обычно студенты шумят, торопятся, стоят компаниями. А этот… как будто ждал не человека. Шумская смотрела не мигая. Охранник говорил дальше: - Он сидел долго. Потом подошёл. Разговорился. Спросил про преподавателей. Потом про вас. Я сказал, что вы часто поздно уходите. Он спросил - всегда ли один. Я сказал - нет, иногда семья приезжает. Он замолчал. Высоков тихо спросил: - И тогда был вопрос про дочь? Мужчина кивнул. - Да...Он сказал, что вы однажды на лекции рассказывали про подростковый протест и упомянули свою дочь. Тишина стала плотнее. Никита медленно повернул голову. Посмотрел на Высокова. Тот стоял неподвижно. Через несколько секунд Никита спросил: - Ты рассказывал? Высоков ответил не сразу. Потом спокойно сказал: - Да... Это была лекция про возрастные кризисы. Обычный пример. Без деталей. Шумская смотрела на него. Он понял. И добавил: - Я сказал только, что подростки иногда протестуют не против правил, а против ощущения, что их перестали видеть. Тишина. Никита отвёл взгляд. Почему-то именно в этот момент Андрей вспомнил день, который раньше никогда не казался важным. Совсем обычный. Даже хороший. Его попросили провести открытую лекцию. Не для студентов. Для педагогов, психологов, стажёров, родителей. Что-то про подростковый возраст. Возрастные кризисы. Поведение. Границы. Тогда он ещё отшучивался. Говорил, что странно читать лекции о подростках, когда дома живёт живой эксперимент. Люди смеялись. Он тоже. Тогда это казалось смешным.

***

За несколько месяцев до исчезновения. Андрей. Аудитория была большая. Не полная. Но людей много. Он помнил свет. Первые ряды. Чьи-то телефоны. Чужие записи. Обычный шум. Андрей стоял перед экраном. Говорил спокойно. Как всегда. Про сепарацию. Про конфликты. Про то, что подростковая агрессия часто вообще не агрессия. Про то, что дети редко хотят уйти. Обычно они хотят быть остановленными. Кто-то задал вопрос: - А как понять, что это просто подростковый кризис, а не серьёзные проблемы? Он тогда улыбнулся. И ответил почти автоматически: - Очень плохая новость для родителей. В аудитории засмеялись. Он тоже. Потом сказал: - Чаще всего подросток сам не понимает разницы. Он прошёлся вдоль сцены. И продолжил: - Например, моей дочери шестнадцать. Снова лёгкий смех. Он кивнул. - Да. Сочувствовать можно. Кто-то опять засмеялся. Он продолжил уже серьёзнее: - Она шумная. Очень. Спорит. Может устроить конфликт из-за неправильной интонации. Может хлопнуть дверью. Может искренне ненавидеть весь мир в восемь вечера и уже в девять спрашивать, будем ли мы смотреть фильм. Снова улыбки. Он тоже улыбнулся. Посмотрел в зал. И тогда сказал то, что сейчас почему-то всплыло особенно чётко: - И иногда кажется, что подростки хотят отдалиться. Но чаще они делают ровно обратное. Он задумался. И добавил: - Просто им уже нельзя залезть на руки и сказать «мне страшно». Поэтому они начинают хлопать дверями. Кричать. Уходить. Проверять. Потому что хотят узнать - за ними вообще ещё придут? Тогда зал затих. Он продолжил спокойнее: - Самое сложное - не принимать это за неблагодарность. Подросток редко просит любви прямо. Чаще он делает что-нибудь очень раздражающее и смотрит - ты всё ещё его любишь? Тишина. Потом кто-то спросил: - И что делать? Он улыбнулся. Ответил почти сразу: - Не быть умнее…Быть рядом.

***

Обратно они ехали молча, но это уже было другое молчание - не усталое и не тревожное, а то самое опасное состояние, когда каждый начинает вспоминать разговоры, жесты, случайные фразы и искать среди них момент, который раньше казался обычным, а теперь вдруг становится подозрительным; чем дольше человек работает с преступлениями, тем хуже он переносит такие состояния, потому что появляется ощущение, будто прошлое изменилось задним числом, хотя на самом деле изменилось только понимание. Высоков сидел сзади. Шумская была за рулём. Никита долго смотрел в окно. Потом вдруг сказал: - Я не понимаю одну вещь. Никто не ответил. Он продолжил: - Если этот человек слушал лекции, следил за нами, наблюдал, фотографировал… зачем ему вообще Анна? Тишина. Высоков поднял взгляд. Никита говорил дальше: - Ты интереснее. Мама интереснее. Даже дело интереснее. Он немного помолчал. Потом закончил: - Почему она? Высоков долго молчал. Очень долго. Потом спокойно сказал: - Потому что она не защищается. Никита повернулся. Высоков продолжил: - Ты насторожённый. Ирина контролирует пространство. Я анализирую. Он посмотрел в окно. - Аня живёт открыто...Такие люди часто кажутся очень уверенными. Шумные. Упрямые. Колючие. Он немного улыбнулся. Почти незаметно. - Но они редко замечают момент, когда их начинают внимательно слушать. Никита долго смотрел. Потом тихо спросил: - Ты сейчас про неё или про себя? Высоков посмотрел на него. Не ответил.

***

В отделе уже ждали результаты по видео из школы. Мятляева сидела за компьютером и выглядела так, будто не вставала несколько часов. Увидев их, она сразу сказала: - Есть движение после школы. Все подошли. Запись включили. Анна идёт рядом с тем самым человеком. Лица снова не видно. Они выходят со школьной территории. Разговаривают. Анна несколько раз машет руками. Что-то доказывает. Потом человек показывает телефон. Она резко замолкает. Останавливается. Смотрит. Долго. Очень долго. Потом идёт дальше. Корешков тихо сказал: - Вот этот момент. Видео приблизили. Пиксели. Размыто. Но можно было видеть лицо Анны. И это оказалось хуже всего. Потому что там не было страха. Не было удивления. Было узнавание. Никита первым сказал: - Она знает. Шумская ничего не ответила. Высоков подошёл ближе. Попросил прокрутить ещё раз. Ещё. Ещё. Потом неожиданно сказал: - Стоп. Видео остановили. Он некоторое время смотрел. Потом спросил: - Можно увеличить руки? Корешков нахмурился. Но сделали. Качество стало ужасным. И всё равно оказалось достаточно. В руке Анны был телефон. Она держала его открытым. Экран был повёрнут к себе. Высоков долго смотрел. Потом тихо сказал: - Нет. Он ей ничего не показывал. Тишина. Он подошёл ближе. Указал. - Смотрите. Он не держит телефон. Корешков нахмурился. Проверили. Да. Руки пустые. Никита медленно выдохнул. Высоков продолжил: - Она смотрела в свой телефон. Тишина. Шумская тихо спросила: - Тогда почему остановилась? Высоков ещё несколько секунд смотрел. Потом ответил: - Потому что сообщение пришло ей. Никто ничего не сказал. Потому что мысль была слишком очевидной. Человек подошёл уже после сообщения. Не привёл её. А встретил. В этот момент Мятляева подняла голову от компьютера. Очень медленно. И сказала: - Ирина Анатольевна… Все повернулись. Она сглотнула. Потом произнесла: - Мы подняли резервную копию облака с телефона Анны... За несколько недель до исчезновения у неё появился новый контакт. Тишина. Мятляева открыла экран. Имя контакта было коротки. Всего одно слово. «Слушатель» Слово на экране выглядело почти нелепо своей простотой, и именно поэтому от него становилось особенно неприятно, потому что за последние несколько дней все уже привыкли к композициям, запискам, фотографиям, странным формулировкам и театральности происходящего, а здесь не было ничего демонстративного - только один контакт в телефоне шестнадцатилетней девочки, который появился не задолго до исчезновения и назывался так, будто принадлежал не человеку, а роли; это было не имя, не никнейм, не шутка и не подростковая подпись вроде тех, которыми обычно называют друзей, а определение, и именно это первым заметил Высоков. Никто несколько секунд не двигался. Потом Шумская спокойно спросила: - Что есть по переписке? Мятляева посмотрела на экран. Помолчала. Потом ответила: - Почти ничего. Корешков нахмурился. - Почти - это сколько? Она открыла окно. На экране было видно всего несколько архивных сообщений. Очень мало. Никита подошёл ближе. Прочитал. Первые строки были короткими. Слушатель: «Ты действительно всегда уходишь на крыши?» Анна: «А ты действительно пишешь малознакомым людям?» Пауза между сообщениями - почти два часа. Дальше: Слушатель: «Это был вопрос.» Анна: «Это был ответ.» Потом снова пауз. Следующее сообщение появилось только вечером. Слушатель: «Ты часто говоришь так, будто хочешь, чтобы тебя не поняли.» Ответ Анны пришёл через три минуты. Анна: «А ты часто говоришь так, будто уже всё понял.» И всё. Тишина. Корешков моргнул. Посмотрел на экран. Потом сказал: - И это всё? Мятляева покачала головой. - Ещё несколько не связанных фотографий между собой, какие-то мемы и позже несколько будничных сообщений, но ничего больше странного или подозрительного. Никита долго смотрел. Потом очень спокойно спросил: - Она отвечала первой ещё кому-то? Мятляева открыла историю. Проверила. Покачала головой. - Нет. Высоков всё это время молчал. Шумская посмотрела на него. Он стоял неподвижно. Потом очень тихо сказал: - Покажи время. Мятляева увеличила. Он посмотрел. И нахмурился. Никита заметил. - Что? Высоков несколько секунд молчал. Потом ответил: - Не содержание. Он посмотрел на экран. - Интервалы. Тишина. Он подошёл ближе. И начал объяснять. - Первое сообщение утром. Ответ через минуту. Он указал дальше. - Потом два часа тишины. Потом снова короткий обмен. Он повернулся. - Это не разговор. Корешков раздражённо спросил: - Тогда что? Высоков некоторое время молчал. Потом спокойно ответил: - Проверка контакта. Тишина. Он продолжил: - Человек не пытался понравиться. Не пытался удержать внимание. Не писал много. Он посмотрел на последнее сообщение. - Он задаёт один вопрос... Получает ответ. Уходит. Никита медленно спросил: - Как интервью? Высоков покачал головой. - Нет. Он посмотрел на экран. - Как наблюдение.

***

Они подняли весь телефон. Фотографии. Удалённые файлы. Историю браузера. Черновики. Голосовые. Всё что можно было найти, не имея прямого доступа к устройству. Почти всё оказалось обычным - музыка, мемы, видео со скейтами, переписки с друзьями, заметки про школу, несколько фотографий неба, странные планы начать готовиться к экзаменам и тут же перечёркнутые шутками про бесполезность системы образования; это выглядело настолько по-настоящему, подростково, что в какой-то момент становилось тяжело смотреть, потому что за последние дни все уже начали воспринимать исчезновение как часть большого дела, а облачный архив напоминал - речь всё ещё идёт про ребёнка. Никита сидел рядом. Листал молча. Потом вдруг остановился. Посмотрел внимательнее. Открыл заметки. Нахмурился. - Подождите. Все подошли. На экране была заметка. Без названия. Дата - за день до исчезновения. Текст короткий. Всего несколько строк. Никита прочитал вслух: «Есть люди, рядом с которыми не надо ничего доказывать. Это подозрительно.» Ниже. «Он задаёт странные вопросы.» Ещё ниже. «Почему ощущение, что он не слушает, а запоминает?» Никита перестал читать. Шумская медленно спросила: - Есть продолжение? Он пролистал. Последняя строка: «Надо наверное перестать отвечать.» Тишина. Высоков смотрел на экран. Очень долго. Потом тихо сказал: — Она заметила, но засомневалась. Никита повернулся. Высоков продолжил: — Поздно. Но заметила. У Ирины после этого ещё долго не отпускало чувство, что всё началось не тогда, когда Анна исчезла. Не тогда, когда пришло первое сообщение. Не тогда, когда появилась фотография. А сильно раньше. В какой-то день, который никто не отметил. В обычный разговор. В момент, который потом невозможно вычислить.

***

За долго до исчезновения. Анна. Первый контакт. Это был конец лета. Ещё до школы. До побега. До крыши. До всех этих сообщений. Анна тогда возвращалась домой одна. Остановилась возле кофейни. Не потому что хотела кофе. Просто не хотелось идти домой сразу. Она стояла с телефоном. Листала что-то. Потом заметила рядом человека. Не странного. Не навязчивого. Он просто стоял и ждал заказ. Она первая обратила внимание не на лицо. На книгу. Потому что узнала обложку. Посмотрела. Сказала почти автоматически: - Она скучная Он поднял голову. Посмотрел на книгу. Потом на неё.  И спокойно спросил: - Читала? Она пожала плечами. - Пыталась…Все говорят, что глубокая. Но ощущение будто автору просто очень хотелось показаться умным. Он неожиданно улыбнулся. И ответил: - Справедливо. Она засмеялась. Он не продолжил разговор. И это её удивило. Потому что взрослые обычно начинали объяснять. А он просто согласился. Потом она сама что-то сказала. Потом ещё. Разговор как-то пошёл. Легко. Ни о чём. Книги. Школа. Море. Какие-то глупости. Потом они случайно встретились ещё раз. Потом ещё. Ничего специального. Не каждый день. Не долго. Настолько нормально, что Анна даже не подумала рассказать дома. Не потому что скрывала. Просто…Это ничего не значило. Но один разговор почему-то потом вспомнится слишком хорошо. Они сидели возле моря. Она говорила много. Почему-то тогда было легко. Про домашку. Про Никиту. Про то, как бесит школа. Про родителей. Не жаловалась. Просто рассказывала. Он почти не говорил. Только иногда спрашивал. Очень мало. Но как-то слишком точно. Она тогда рассказывала что-то про детство. Про поездку. Про то, что папа раньше всегда покупал ей мороженое перед школой. Про то, как мама заплетала волосы. Потом резко перескочила на другое. Потом ещё. Через минут двадцать замолчала. Посмотрела на него. И вдруг сказала: - Подожди. Он поднял взгляд. Она нахмурилась. - Ты вообще слушаешь? Он спокойно ответил - Да. Она смотрела ещё несколько секунд. Потом пожала плечами. И неожиданно сказала: - Странное ощущение. Он ничего не сказал. Она отвела взгляд. Потом усмехнулась. - Не знаю, как объяснить. Пауза. Посмотрела на море. - Как будто... Замолчала. Подбирала слова. Потом всё-таки сказала: - Как будто ты не слушаешь. Он посмотрел. Она покачала головой. - Не в плохом смысле. Просто... Она снова нахмурилась. И тихо закончила: - Как будто ты запоминаешь. Он несколько секунд ничего не отвечал. Потом спокойно спросил: - Это неприятно? Она задумалась. Хотела ответить быстро. Но не получилось. Посмотрела куда-то в сторону. И неожиданно честно сказала: - Не знаю. Просто ощущение такое. Он кивнул. И больше ничего. Не оправдывался. Не спорил. Только через несколько минут вдруг спросил: - Ты часто чувствуешь, что тебя не слышат? Она тогда засмеялась.  Сказала что-то вроде: - Это сейчас была очень дешёвая психологическая манипуляция. Он улыбнулся. Она тоже. Разговор ушёл дальше. Она осталась. Потому что подумала: если бы человек был странный - он бы начал убеждать. А он не начал. И именно это потом вспомнится ей хуже всего. Потому что тогда она впервые почувствовала дискомфорт. И впервые решила его проигнорировать.

***

Через час удалось восстановить часть удалённых уведомлений. Сообщений было больше. Но не переписки. Только входящие. Открыли первое. Без подписи. Без имени. Просто текст. «Ты часто шумишь, когда тебя не слышат?» Следующее. «Ты любишь крыши потому что сверху всё меньше?» Следующее. «Твой отец говорит интересные вещи.» Тишина. Никита медленно поднял голову. Потом посмотрел на Высокова. Ничего не сказал. Но тот понял. Высоков спокойно произнёс: - Нет. Это не про меня. Корешков повернулся. Высоков объяснил: - Человек не цитирует. Он посмотрел на экран. - А говорит как факт...Значит, он слушал не лекции. Никита нахмурился. Высоков посмотрел на него. И закончил: - Он слушал разговоры. В кабинете стало очень тихо Шумская медленно спросила: - Где? Высоков долго молчал. Потом ответил: - Там, где мы не думали, что кто-то слушает.

***

В этот момент пришёл отчёт по геолокации. Контакт «Слушатель». Активность. Один вход. Одна регистрация. Одно совпадение Мятляева смотрела на экран и сначала ничего не говорила. Потом подняла голову. И сказала: - Это невозможно. Корешков раздражённо спросил: - Что? Она повернула монитор. На карте горела точка. Не школа. Не университет. Не улица. Адрес совпадал с местом. Дом. Шумская посмотрела. Замерла. Потому что точка стояла прямо на их доме.