Теория саморазрушения

Черный внедорожник медленно въехал на территорию дома Монтгомери и остановился. Алекса заглушила двигатель и несколько минут молча сидела в машине, прежде чем все же нашла в себе силы и вышла из автомобиля. Дом встретил девушку тишиной. Не той пустой тишиной, которая бывает в нежилых помещениях, а тяжёлой, вечерней, пропитанной шумом далёкого океана и усталостью последних недель. Когда за Алексой закрылась дверь, она несколько секунд просто стояла в полутёмной гостиной, всё ещё чувствуя на коже запах духов Изабеллы, тепло её пальцев и последние слова, прозвучавшие слишком спокойно для того количества боли, которое за ними стояло. Пальто она сняла машинально и бросила на спинку дивана. Ключи негромко звякнули о стеклянную столешницу у входа. В доме было темно, только за панорамными окнами медленно двигались бледные отблески прибрежной трассы и отражения далёких огней. Алекса прошла к бару, достала бутылку виски и стакан, потом так же автоматически взяла со стойки сигареты и зажигалку. Всё это происходило почти без участия мыслей, будто тело продолжало двигаться по давно выученному маршруту, пока внутри не осталось сил даже на привычное саморазрушение. Она села на высокий стул у кухонного острова и налила виски. Янтарная жидкость качнулась в стекле, когда Алекса поставила стакан перед собой и машинально положила рядом сигареты с зажигалкой. За панорамными окнами шумел океан, тёмный и почти неподвижный в вечернем полумраке, а она сидела, глядя на чёрную воду, и даже не пыталась ни закурить, ни сделать глоток. В доме Дельгадо ей казалось, что после этого разговора внутри останется хотя бы облегчение. Боль, усталость, чувство вины — что угодно, но вместе с этим и ощущение, что всё наконец закончилось правильно. Вместо этого внутри была только выматывающая пустота. Она честно сказала правду, честно поставила точку и причинила боль человеку, которого любила, но легче от этого не стало ни на секунду. Когда спустя примерно полчаса у ворот негромко сработала автоматика, Алекса даже не повернула головы. Через несколько минут внизу хлопнула входная дверь, и вскоре на кухне появилась Кэтрин. Она вошла тихо, почти бесшумно, но Алекса всё равно сразу почувствовала знакомый запах духов, смешавшийся с прохладным вечерним воздухом улицы. Кэтрин ненадолго остановилась у входа, скользнула взглядом по бутылке виски, нетронутому стакану и сигаретам рядом, после чего медленно подошла ближе. — Ты даже не притронулась, — тихо сказала она, глядя на полный стакан виски. Алекса невесело усмехнулась. — Сама в ахуе. Кэтрин перевела взгляд на сигареты, потом снова на неё. Нетронутый виски, полная пачка Marlboro рядом со стаканом и то тяжёлое, выжженное спокойствие, с которым Алекса смотрела в окно, сказали ей гораздо больше любых слов. Дело было не в Ричарде, не в похоронах и не в Novacore. Только один человек мог оставить после себя такую тишину внутри неё. Кэтрин медленно сняла пальто и повесила его на спинку соседнего стула. — Ты была у неё. Это не прозвучало как вопрос. Алекса несколько секунд молчала, потом всё-таки кивнула. — Да. Кэтрин подошла ближе и остановилась рядом, не пытаясь сразу коснуться её, не лезя с утешением раньше времени. Слишком хорошо знала, что Алексе иногда нужно несколько минут, чтобы просто выдержать собственные эмоции внутри себя, прежде чем подпустить к ним кого-то ещё. — И? Алекса медленно провела ладонью по лицу. — Я рассказала ей всё. Про отчисление. Про компанию. Про то, что так больше не может продолжаться. Голос звучал спокойно, но именно это спокойствие сейчас пугало сильнее всего. Кэтрин слишком хорошо знала, как выглядит Алекса, когда внутри у неё уже почти не остаётся сил даже на злость. — Она поняла? — тихо спросила Кэтрин. — Да. Это, блять, наверное, самое страшное. Она поняла всё ещё до того, как я договорила. На кухне ненадолго повисла тишина. Кэтрин медленно опустилась на соседний стул. — Мне жаль, Алекс. И именно это оказалось почти невыносимым. Не ревность, не облегчение и не скрытая радость от того, что всё закончилось именно так, а искреннее сочувствие к ним обеим. Алекса тихо выдохнула и впервые за весь вечер всё-таки взяла стакан в руку, но лишь покрутила виски в пальцах, так и не сделав ни глотка. — Она сказала мне спасибо за честность, а я стояла там и чувствовала себя последней тварью на планете. Кэтрин долго смотрела на неё молча. — Ты не тварь. — Нет, Кэт. Я два месяца пыталась усидеть сразу на двух стульях, потому что боялась сделать выбор и причинить кому-то боль. А в итоге сделала больно всем. Кэтрин опустила взгляд на её руку, сжимавшую стакан. — И всё-таки ты этот выбор сделала. Алекса коротко усмехнулась, но в этой усмешке не было ни облегчения, ни радости. — Да. За окнами ровно шумел океан, и Алекса поймала себя на странном ощущении: впервые за долгое время она сидела рядом с Кэтрин без страха, что в любой момент всё снова рухнет к чёртовой матери. Боль никуда не исчезла, как и чувство вины перед Изабеллой, но внутри больше не было прежнего хаоса, разрывавшего её последние месяцы на части. Она медленно поставила стакан обратно на столешницу. — Я люблю тебя. — Я знаю, — спокойно ответила Кэтрин. Алекса молча протянула руку и осторожно переплела их пальцы между собой. Кэтрин сжала её ладонь в ответ. За панорамными окнами всё так же шумел океан. В доме было тихо, спокойно и почти непривычно пусто без постоянного страха, что в любой момент в дверь войдёт Ричард Монтгомери и снова превратит их жизнь в войну. Впереди оставались Novacore, пресса, бесконечные проблемы и последствия решений, которые Алексе только предстояло научиться нести на себе по-настоящему. Но впервые за долгое время она больше не чувствовала необходимости бежать от собственной жизни. Теперь рядом был человек, с которым эту жизнь хотелось прожить до конца.