Теория саморазрушения

К вечеру следующего дня Лос-Анджелес наконец начал понемногу выдыхать после нескольких дней непрерывных новостей о смерти Ричарда Монтгомери. У ворот дома всё ещё дежурили журналисты, но уже без прежнего голодного ажиотажа. Камеры лениво поворачивались вслед редким машинам, охрана скучала у въезда, а вертолёты новостных каналов больше не висели над побережьем каждую ночь. Город постепенно переключался на следующий скандал, следующую катастрофу, следующую громкую историю, и только внутри самого дома всё ещё сохранялось ощущение затянувшегося удара, после которого стены продолжают дрожать даже тогда, когда звук давно стих. Алекса спустилась с крыльца неспешно, засунув руки в карманы тонкого чёрного пальто. Вместо привычных рваных джинсов и тяжёлых ботинок на ней были тёмные зауженные брюки, синяя рубашка и классические кожаные ботинки. Последние дни она всё чаще ловила себя на том, что собственное отражение в стекле или зеркале кажется ей непривычным. Не лучше и не хуже прежнего. Просто другим. Более собранным, более взрослым, будто события последних недель вытолкнули её куда-то вперёд быстрее, чем она сама успела это осознать. Охранник у ворот коротко кивнул ей, и Алекса ответила тем же, после чего пошла к мотоциклу. Чёрный BMW стоял под навесом так же, как стоял всегда: вымытый до блеска, хищный, почти вызывающий в своей готовности сорваться с места. Алекса остановилась рядом, и какое-то время просто смотрела на него. Ещё совсем недавно всё выглядело бы слишком просто: сигарета в зубах, двигатель ревёт так, будто пытается перекричать собственные мысли, и вперёд через ночной город на скорости, от которой любой нормальный человек начинает инстинктивно искать взглядом ближайшую молитву. Сейчас эта мысль вызывала только усталость. Она провела пальцами по холодному рулю, задержала ладонь на секунду дольше, чем собиралась, потом тихо выдохнула и развернулась. Подземный гараж встретил её прохладой, запахом бетона, резины и дорогих машин. Пространство под домом больше напоминало частный автосалон, чем обычный гараж: тёмные седаны, внедорожники, несколько спорткаров и старый Aston Martin, который Ричард почему-то любил почти сильнее новых моделей. Машины были его маленькой слабостью, одной из немногих вещей, о которых он иногда мог говорить не как политик или бизнесмен, а как обычный увлечённый человек. Чёрный Cullinan стоял ближе к выезду. Та самая машина, на которой она когда-то ехала в аэропорт за Кэтрин, ещё не понимая, насколько сильно эта женщина успеет изменить её жизнь. Алекса остановилась возле Rolls-Royce, несколько секунд молча глядя на собственное отражение в тёмном стекле двери, потом всё-таки села за руль. Кожа, дерево, почти бесшумный двигатель. Всё внутри было до боли знакомым и одновременно чужим. Когда машина плавно тронулась с места, девушка вдруг поймала себя на неприятной мысли, что Ричард, возможно, впервые за много лет был бы ею доволен. Не мотоцикл. Не очередной бар. Не драка. Не пьяная гонка по ночному Лос-Анджелесу. Дорогая машина, спокойный костюм, разговоры с адвокатами, совет директоров и ответственность, от которой уже невозможно отвернуться. От этой мысли внутри неприятно скрутило. Дом Изабеллы Дельгадо встретил её мягким светом в окнах кухни и вечерней тишиной улицы. Алекса припарковалась у тротуара, заглушила двигатель и ещё некоторое время сидела неподвижно, глядя на собственные руки на руле. Уехать сейчас было бы гораздо проще. Вернуться домой, сделать вид, что времени ещё полно, что этот разговор можно отложить на завтра, на неделю или вообще никогда не доводить до конца. Она слишком хорошо умела прятаться от вещей, способных по-настоящему причинить боль не только ей самой, но и другим людям. Только именно из-за этого всё и зашло так далеко. Она медленно вышла из машины и поднялась к двери. Когда Изабелла открыла, несколько секунд они просто смотрели друг на друга. За те две недели, что Алекса не появлялась в университете и не выходила на связь, лицо Дельгадо стало заметно жёстче. Усталость под глазами, собранные в небрежный хвост волосы, домашний свитер вместо привычных идеально выверенных образов преподавательницы UCLA. И всё равно от одного её взгляда внутри у Алексы шевельнулось то тяжёлое, почти болезненное чувство, которое она безуспешно пыталась задавить последние дни. — Я могу войти? — тихо спросила она. Изабелла задержала взгляд на её лице. На остатках синяков, ещё не сошедших до конца, на усталости под глазами, на непривычно спокойном выражении лица человека, которому слишком быстро пришлось научиться жить с последствиями собственных решений. Потом молча отступила в сторону. На кухне горел только свет над столешницей. Где-то глухо работала посудомойка, за окном проезжали машины, и от этой обычности происходящее ощущалось ещё тяжелее. Слишком мирно для разговора, после которого уже ничего не получится вернуть обратно. Изабелла поставила перед ней стакан воды. — Ты ужасно выглядишь, — сказала она наконец. — Спасибо. Очень обнадёживает. Уголок её рта едва заметно дрогнул, но улыбка тут же исчезла. — Две недели, Алекса. Голос прозвучал спокойно, и именно поэтому внутри неприятно сжалось сильнее, чем от любого крика. — Я знаю. — Нет, не знаешь. Изабелла отвернулась к кухонной стойке, будто на секунду потеряла возможность смотреть на неё прямо. — Ты приехала ко мне посреди ночи. Мы провели вместе ночь, а утром ты просто исчезла. Телефон выключен. Ни одного сообщения. Потом весь Лос-Анджелес взрывается новостью об убийстве твоего отца, а о том, что с тобой вообще происходит, я узнаю через Кастильо, которого буквально пришлось прижать к стене вопросами. Алекса молчала, глядя в стакан с водой. Оправданий не существовало. Ни одного. — И самое отвратительное, — продолжила Изабелла уже тише, — что я даже нормально злиться на тебя не могу, потому что всё это время смотрела на тебя по телевизору и понимала, в каком ты состоянии. Алекса медленно провела ладонью по лицу. — Я повела себя как эгоистичная тварь. Я это прекрасно понимаю и даже не собираюсь пытаться оправдать себя. Изабелла не ответила, но это молчание было красноречивее любых слов. На кухне ненадолго повисла тишина, нарушаемая только ровным гудением холодильника. — Сегодня я отправила ректору заявление на отчисление, — сказала Алекса наконец. Изабелла медленно подняла на неё взгляд. — Что? — Я ухожу из UCLA. Несколько секунд Дельгадо просто смотрела на неё, будто пыталась понять, шутка это или очередной импульсивный поступок, за которым через два дня последует новый разворот. — Из-за компании? — Не только. Алекса заставила себя поднять взгляд. — Мне придётся взять на себя Novacore. Совет директоров уже начал давить, и времени на нормальную учёбу у меня всё равно не останется. Но дело даже не в этом. Я больше не могу делать вид, что между нами ничего нет, а потом каждый день видеть тебя в университете так, будто мы просто преподавательница и студентка. Изабелла опустила глаза и медленно выдохнула через нос. — И ты решила, что исчезнуть — лучший способ всё закончить? — Нет. Но так дальше не может продолжаться. Это прозвучало устало и честно одновременно. Изабелла молчала. Алекса слишком хорошо видела, как та пытается удержать лицо и не позволить разговору уйти в эмоции, которые потом невозможно будет собрать обратно. — Тогда зачем ты приехала? — спросила она наконец. Этот вопрос Алекса прокручивала в голове всю дорогу сюда, и всё равно сейчас слова давались тяжело. — Потому что я люблю тебя. Изабелла закрыла глаза всего на секунду, но этого хватило, чтобы Алекса увидела, как сильно её всё-таки ударили эти слова. — Не надо, Алекс. — Надо. Потому что это правда. И ты заслуживаешь хотя бы честности после всего, что я уже успела натворить. Изабелла медленно опёрлась ладонями о край столешницы и какое-то время смотрела куда-то мимо неё, будто пыталась собраться с мыслями. — Тогда скажи мне честно. Ты приехала сюда попрощаться? Алекса почувствовала, как внутри всё инстинктивно пытается свернуть разговор в сторону, оставить между ними хоть какую-то возможность вернуться к этому позже, не ставить окончательную точку прямо сейчас. Она могла соврать, могла снова спрятаться в неопределённости и продолжать разрушать жизни всех троих ещё месяцами, только бы не делать этот выбор окончательно. Но именно поэтому понимала, что нельзя. — Да. После этого короткого ответа кухня будто стала ещё тише. — Это из-за Кэтрин. Алекса медленно кивнула. — Я люблю тебя, Изабелла. Но мысль о том, что я могу потерять Кэтрин… — голос всё-таки дрогнул, и ей пришлось ненадолго замолчать. — Это единственное, что за последние месяцы заставило меня по-настоящему захотеть перестать разрушать собственную жизнь. Изабелла отвела взгляд к окну. Алекса видела, как напряглась линия её челюсти, как та медленно втянула воздух через нос, пытаясь удержать привычное самообладание. — Господи, — тихо сказала она. — Ты хоть понимаешь, как сильно я тебя сейчас ненавижу за то, что говоришь это настолько честно? Алекса невесело усмехнулась. — Поверь, я себя тоже. Тишина между ними больше не была неловкой. Скорее тяжёлой и окончательной, как момент, когда человек уже понимает, что назад дороги нет, но внутри всё ещё продолжает искать её почти машинально. Изабелла подошла ближе первой и остановилась совсем рядом. Алекса чувствовала тепло её тела, знакомый запах духов и понимала, насколько легко было бы сейчас всё разрушить снова. Хватило бы одного поцелуя, одного “не уходи”, чтобы она осталась и снова начала жить между двумя женщинами, причиняя боль обеим сразу. Но Изабелла ничего этого не сказала. Только очень осторожно коснулась пальцами её щеки там, где под кожей ещё оставалась бледная тень старого синяка. — Спасибо за честность. Эти простые слова и на мгновение дрогнувший голос причиняли боль сильнее, чем удары тех идиотов у бара. Алекса аккуратно взяла ладонь Изабеллы в свою и позволила себе ненадолго прижаться губами к её тонким пальцам. — Я надеюсь, что однажды ты сможешь простить меня за всю боль, что я тебе причинила. Хотя я себя за это вряд ли когда-то прощу. С этими словами Алекса отпустила руку Дельгадо и вышла из дома.