Взгляд через двор

В тот день Се Лянь попросил их о необычном одолжении. — В восточном предместье пропадают люди, — сказал он, разворачивая карту на низком столике. — Городская стража боится туда соваться после заката. Говорят о призраке в старом колодце. Фэн Синь немедленно вскинулся: — Ваше высочество, я один пойду! Нечего втягивать… — Вы пойдёте вдвоём, — перебил Се Лянь твёрдо. — Му Цин знает предместья лучше любого стражника — он там вырос. А ты, Фэн Синь, умеешь бить так, что призраки разлетаются в щепки. Вместе вы справитесь. Му Цин, стоявший у двери, молча кивнул. Ни тени возражения. Только на мгновение его ресницы дрогнули — когда Се Лянь сказал «он там вырос». Фэн Синь краем глаза заметил этот жест и почему-то захотелось спросить: «Там тяжело было?» Но он не спросил. Они вышли за час до заката. Без доспехов — только лёгкие куртки, мечи под плащами и туго набитые кошельки на всякий случай. Се Лянь дал им серебра на ночлег и строго наказал: «Если к утру не вернётесь, я сам приду вас вытаскивать. Даже если придётся поднять весь дворец». Предместья Сянь Лэ встретили их запахом дыма, гнилых досок и дешёвой похлёбки. Дома здесь лепились друг к другу, как пьяные, мостки ходили ходулями, а в канавах плескалось неизвестно что. Му Цин шёл впереди, легко обходя лужи и перепрыгивая провалы между брёвнами. Фэн Синь, для которого вылазки в трущобы были в новинку, то и дело спотыкался и тихо ругался сквозь зубы. — Наступай туда, куда я наступаю, — бросил Му Цин через плечо, не оборачиваясь. — Я и так стараюсь! — прошипел Фэн Синь, угодив ногой по щиколотку в жидкую грязь. — Стараешься плохо. — Знаешь что, Му Цин… — Тсс. Му Цин резко поднял руку и замер. Фэн Синь замер следом, мгновенно забыв про обиду. Тишина. Слишком тихо для вечернего предместья — ни собачьего лая, ни окриков пьяных грузчиков, ни даже скрипа дверей. — Здесь, — шёпотом сказал Му Цин и указал на поворот. — За углом колодец. И запах… Фэн Синь принюхался. Пахло кровью. Старой, разложившейся, но с примесью чего-то живого — сладковатого, похожего на переспелые фрукты. Они двинулись вместе, прижимаясь к стенам. Му Цин справа, Фэн Синь слева — плечо к плечу, дыхание в унисон. Как на тренировках, но острее, потому что на кону была не грязь на штанах, а жизнь. Колодец оказался завален досками. Не полностью — кто-то отодрал несколько, оставив чёрную дыру, из которой тянуло холодом. На камнях вокруг — тёмные пятна, не различить в сумерках, но и так ясно, что это не грязь. — Стой здесь, — шепнул Фэн Синь, вытаскивая меч. — Я спущусь. — Глупости. Ты в дыру такого размера не пролезешь, — Му Цин бесцеремонно отодвинул его плечом. — У меня плечи уже. Я спущусь, ты страхуешь сверху. — А если там что-то… — Если там что-то, я крикну. — Му Цин уже скинул плащ и примеривался к краю колодца. — И ты спустишься следом. Не раньше. Договорились? Фэн Синь стиснул рукоять меча так, что побелели костяшки. — Я не хочу, чтобы ты… — Фэн Синь. — Голос Му Цина был низким и спокойным, как никогда. — Доверься мне. Эти три слова ударили наотрез. Фэн Синь молча кивнул. Спуск занял не больше минуты. Му Цин двигался бесшумно, цепляясь за выступы в старых стенах колодца, и исчез внизу, как тень. Фэн Синь присел на корточки, вглядываясь в черноту, сжимая меч. Сердце колотилось где-то в горле. Внизу раздался шорох. Потом — глухой удар. Затем — сдавленный выдох Му Цина, которого Фэн Синь ни разу не слышал на тренировках, даже когда тот уворачивался от его самых быстрых выпадов. Это был звук боли. — МУ ЦИН! — Фэн Синь не помнил, как прыгнул вниз. Плечом сломал прогнившую доску перекрытия, не почувствовал, как рассек щеку об острый камень. Он приземлился на мокрую землю, поскользнулся, упал на колено — и в темноте нашарил чужое плечо. — Я в порядке, — прохрипел Му Цин, но тело его дрожало, и пальцы вцепились в руку Фэн Синя с нечеловеческой силой. — Сзади… стена движется. Фэн Синь обернулся — и понял, что они не одни. Из глубины подземного хода, куда вела чёрная вода, шевелилось нечто. Слишком большое для человека, с множеством конечностей, которые скребли по камню с металлическим звуком. Сладкий запах ударил в нос — и Фэн Синь с трудом подавил рвотный позыв. — Держись за мной, — приказал он, поднимая Му Цина за шкирку и загораживая собой. — И не отпускай. Он не помнил, как дрался в темноте. Только хруст, плеск крови, чужое лицо, прижатое к его лопатке, и пальцы, вцепившиеся в пояс его куртки так, что трещала ткань. Му Цин молчал — даже когда вокруг кипело сражение, даже когда нога Фэн Синя ушла в воду по колено, даже когда тварь взвыла и поползла обратно в глубину, не выдержав натиска. Потом наступила тишина. — Отпусти, — выдохнул Фэн Синь, тяжело дыша. — Всё кончилось. Му Цин не отпустил. Наоборот — его пальцы только сильнее вцепились в поясницу, и вдруг он уткнулся лбом между лопаток Фэн Синя. Горячо, почти невыносимо. Сквозь ткань куртки чувствовалось, как дрожит его тело — не от холода, от чего-то другого. — Ты сказал «не отпускай», — глухо, почти неразборчиво, донёсся голос. — Я не отпускаю. Фэн Синь замер. Темнота. Холодная вода по щиколотку. Где-то наверху — клочок бледного неба размером с монету. И в этой черноте — чужое тепло, прижавшееся к его спине, как к единственному безопасному месту в мире. — Эй, — тихо позвал Фэн Синь, не оборачиваясь. — Му Цин. Ты ранен? — Нет. — Тогда почему ты дрожишь? Молчание. Такое долгое, что Фэн Синь уже решил: не ответит. — Потому что я испугался, — наконец прошептал Му Цин. И это признание стоило больше, чем любая победа в спарринге. — Я испугался, что ты полезешь за мной. Что тебя убьют. Что… Он не договорил. Фэн Синь медленно, осторожно, как подбираются к раненому зверю, развернулся. В темноте он не видел лица Му Цина — только блеск глаз, влажных почему-то. И губы, которые дрожали, как у ребёнка. — Дурак, — выдохнул Фэн Синь и сделал то, чего никогда не делал даже во сне. Он положил ладонь на затылок Му Цина — притянул, вжал в своё плечо, грубо, неуклюже, но крепко. — Я же сильнее. Меня не убьют. А тебя не брошу. Понял? Му Цин не ответил. Но его ладони наконец разжались, перестали вцепляться с мёртвой хваткой — и просто легли на спину Фэн Синя, принимая, соглашаясь. Они простояли так, наверное, минуту. А может, час. Когда выбрались наверх — грязные, мокрые, с рассечённой щекой у одного и синяком на ребре у другого — уже светало. Тварь в колодце оказалась проклятым духом старого мясника; они доложили городской страже, и те обещали засыпать колодец на рассвете. Но это было потом. А сначала — когда они, шатаясь от усталости, вышли на окраину предместья — Му Цин вдруг коснулся пальцами щеки Фэн Синя, там, где засохла кровь. — Ты порезался, — сказал он тихо. — Когда прыгал за мной. — Ерунда. — Не ерунда. — И Му Цин, прежде чем Фэн Синь успел отшатнуться, осторожно провёл большим пальцем по краю царапины, стирая грязь. — Спасибо. Солнце всходило за их спинами. В красноватом свете лицо Му Цина было растерянным и мягким — совсем не таким, как обычно. Фэн Синь сглотнул. — Тебе тоже спасибо. За то, что позвал. — Я не звал. — А я всё равно пришёл, — усмехнулся Фэн Синь и, убрав чужую руку со своего лица, переплёл их пальцы — Чтобы ты в следующий раз не боялся. Му Цин не отдёрнул руку. Они так и вернулись во дворец — грязные, уставшие, но почему-то улыбающиеся. Се Лянь, который ждал их у ворот, посмотрел на сцепленные пальцы и благоразумно промолчал. Только спросил: — Всё хорошо? — Всё отлично, ваше высочество, — ответил Фэн Синь, не разжимая руки. А Му Цин ничего не ответил. Потому что был занят — впервые в жизни позволял себе просто быть рядом и не бояться.