Взгляд через двор

Случилось так, что в ту ночь дворец Сянь Лэ залили проливные дожди. Се Лянь с позволения отца остался ночевать в восточной башне — разбирать старые свитки с картами, и Фэн Синь, как обычно, должен был нести охрану у дверей. Но принц, увидев, как хмурится небо и как насквозь промокли оба его телохранителя за время вечернего обхода, махнул рукой: — Идите в казарму. Сушитесь. Я прикажу слугам принести вам горячего чаю и смену белья. В башне слишком тесно для троих, а меня здесь будет охранять стражник из внутреннего кольца. Фэн Синь открыл было рот возразить — мол, как это так, оставить высочество одного? — но Се Лянь посмотрел на него с той мягкой непреклонностью, которая появлялась, когда наследный принц решил что-то раз и навсегда. — Фэн Синь. Ты промок до костей и дрожишь. Если ты заболеешь, кто будет меня охранять завтра? — И чуть тише, с лёгкой улыбкой: — Иди. Ты заслужил отдых. Му Цин уже стоял в дверях, молчаливый, с мокрыми волосами, прилипшими к вискам. Он ничего не сказал, но Фэн Синь заметил, как его плечи чуть расслабились при слове «казарма». Они пошли вместе. По мокрым галереям, через внутренний двор, где дождь хлестал так, что за два шага уже ничего не было видно. Фэн Синь на ходу скинул промокший плащ и прикрыл им голову Му Цина — не спрашивая, просто накинул сверху, как делал для Се Ляня в детстве. — Ты чего? — Му Цин дёрнулся, но плащ не сбросил. — Нечего тебе простужаться. У тебя и так рожа синяя. — У тебя самого зубы стучат. — Это я от злости, что такой дождь. Казарма для личной стражи принца оказалась пуста — отряд ушёл в ночной патруль, и в общей комнате на первом этаже никого не было. Только длинные низкие скамьи, остывший очаг и ряды пустых коек на втором ярусе. Му Цин скинул сапоги у порога — аккуратно поставил их рядом, носками к стене. Фэн Синь пнул свои куда-то в угол и полез разжигать огонь. Он умел это делать быстро. Через пять минут в камине уже потрескивали поленья, и тепло начало растекаться по комнате, пахнущее дымом и сухой сосной. — Иди сюда, — позвал Фэн Синь, не оборачиваясь. — Грейся. Му Цин подошёл и сел на пол у самого очага, поджав колени к груди. В его позе было что-то по-детски беззащитное — без обычной выправки и высокомерного вздёрнутого подбородка. Фэн Синь хотел было сесть рядом на скамью, но передумал и опустился на пол напротив. Между ними — полено. Огонь бросал на лица тени. Они молчали. Слушали, как дождь барабанит по черепице, как шипит намокшая древесина в очаге, как чужое дыхание — ровное у Фэн Синя и чуть прерывистое у Му Цина. — Снимай рубаху. — вдруг сказал Фэн Синь. — Что?! — Она мокрая. Снимай. Я тоже сниму, положишь к огню. Му Цин посмотрел на него так, будто Фэн Синь предложил выйти голым на городскую площадь. Щёки его зарделись — то ли от жара очага, то ли нет. — Я не… — Ты будешь до утра дрожать в мокром, — Фэн Синь уже стаскивал через голову свою рубаху, не стесняясь ни шрамов на боках, ни широких плеч, покрытых мурашками от холода. — Смотри, я разделся. Всё прилично. Никто не умер. Му Цин отвернулся. Секунда — он расстегнул ворот. Вторая — мокрая серая ткань упала на каменный пол. Фэн Синь не пялился. Но краем глаза всё равно увидел: острая линия ключиц, узкая талия, бинты, которые Му Цин так и не снял — новые, сухие, плотно обмотанные вокруг предплечий. И родинка. Одна, чуть ниже шеи, там, где шея переходила в плечо. «Глупо», — подумал Фэн Синь. — «Почему я запоминаю родинку?» Он встал, разложил обе рубахи на спинке скамьи у огня и сел обратно. Ближе. Теперь их разделяла только горячая сухость воздуха. — Есть хочешь? — спросил он, чтобы сказать хоть что-то. — У меня в сумке осталась лепёшка с утра. Правда, твёрдая уже. — Не хочу. — А чего хочешь? Тишина. Му Цин смотрел в огонь, и отблески плясали в его глазах, делая их то золотыми, то чёрными. — Не знаю, — тихо ответил он. — Я никогда не ночевал в казарме. С кем-то. — Правда? А где ты ночевал? — В оружейной. На тюфяке за стеллажом. Чтобы никто не видел, — Му Цин усмехнулся уголком губ, но усмешка вышла горькой. — Хозяин не знал. Думал, я ухожу в город. Фэн Синь вдруг представил: холодный пол, железный запах оружия, мальчишка, который сворачивается калачиком между копьями и щитами, чтобы никто не услышал, как он дышит. Сжал челюсть так, что зубы скрипнули. — Теперь будешь ночевать здесь, — сказал он жёстко, как приказ. — Я договорюсь с комендантом. Вон, койка рядом со мной свободна. Му Цин поднял на него глаза. В них не было насмешки — только удивление, почти испуг. — Ты серьёзно? — А я шучу, по-твоему? — Ты часто шутишь. Плохо. — Вот сейчас не шучу. Они смотрели друг на друга поверх пламени. Дождь за окном поутих, но не стих — превратился в мелкую, убаюкивающую морось. Угли в очаге оседали, и света становилось всё меньше. — Ложись спать, — наконец сказал Му Цин. — Завтра рано вставать. — Сам ложись. — Я не могу спать, когда кто-то смотрит. — А я не смотрю. — Смотришь. — Ну и что? — Фэн Синь вдруг рассмеялся — низко, почти беззвучно. — Ты красивый, что ли, на тебя смотреть? Му Цин швырнул в него мокрым носком. Носком, который только что снял. Метко — угодил в лоб. — Ах ты!.. — Фэн Синь схватил носок и швырнул обратно, но тот не долетел и упал в золу. — Вот теперь точно будет чем вонять. — Сам виноват, — буркнул Му Цин, но в голосе дрожала едва заметная улыбка. Они улеглись на разных скамьях, лицом друг к другу, потому что спиной к огню было холодно. Фэн Синь подтянул колени к груди, укрылся сухим плащом — единственным, что осталось не промокшим. Му Цин лежал без ничего, только руки скрестил на животе, и смотрел в потолок. — Фэн Синь, — позвал он через несколько минут в темноте. — Мм? — Ты спишь? — Нет. — Я тоже. Снова тишина. Такая густая, что слышно, как угли потрескивают, догорая. — Фэн Синь. — Ну что? — …ничего. Просто проверить, не уснул ли. Фэн Синь повернулся на бок, подпёр голову рукой. В отсветах догорающего очага лицо Му Цина казалось совсем юным — без привычной колючей маски, просто уставший парень, который не умеет просить о том, что ему нужно. — Иди сюда, — сказал Фэн Синь вдруг, сам удивляясь своей смелости. — Холодно же одному. Под плащом вдвоём теплее. Му Цин долго молчал. Так долго, что Фэн Синь уже решил: ляпнул лишнее, сейчас последует ледяное «ты с ума сошёл» или что похуже. Но Му Цин поднялся. Перешагнул через прогоревшее полено. И молча лёг рядом — на узкую скамью, вплотную, плечо к плечу, бедро к бедру. Фэн Синь накинул плащ на обоих. Неловко, куце — плащ был рассчитан на одного широкоплечего громилу, а не на двоих, пусть один из них и был худее. Пришлось придвинуться ещё ближе. Локоть упёрся в чужой бок. Нос — в макушку, пахнущую дымом и дождём. — Дыши, — прошептал Му Цин куда-то в ключицу Фэн Синя. — Ты задерживаешь дыхание. — Я не… — Фэн Синь сглотнул. — Я просто. — Просто замолчи. — Сам замолчи. Но они не замолчали. Потому что через минуту Му Цин сказал едва слышно: — У тебя сердце громко стучит. — Это у тебя в ушах шумит. — Нет, это твоё сердце. — Отстань. — Не отстану. Фэн Синь вздохнул и, сдаваясь, прижал Му Цина к себе сильнее — неловко, по-медвежьи, но так, чтобы тот не вывалился со скамьи. Ладонь легла на голую спину, на позвонки, которые слишком легко прощупывались. — Ты слишком худой, — проворчал он в чужие волосы. — Есть надо больше. — Ты слишком горячий, — огрызнулся Му Цин, но не дёрнулся, не отодвинулся, а наоборот — прижался носом к яремной впадине. — Как печка. Невыносимо. — Тогда отодвинься. — Нет. — Почему? — Потому что холодно. И, помолчав, добавил совсем тихо, почти в губы: — И потому что ты первый… кто накрыл меня плащом. Фэн Синь не нашёлся, что ответить. Просто обнял крепче и закрыл глаза. Дождь за окном стих совсем. Угли догорели до пепла. А они так и лежали — один с родинкой на шее, другой с грубыми ладонями на чужой спине — и не могли уснуть, потому что боялись, что утро вернёт всё обратно: стены, расстояние, «господин Фэн» и «разносчик чая». Но утро наступило. Фэн Синь проснулся от того, что кто-то осторожно, едва касаясь, проводил пальцем по его брови. Один раз. Второй. Третий — уже невесомо, словно прощаясь со сном. Он не открыл глаз. Притворился, что спит. А когда Му Цин убрал руку и сел, поправляя бинты, Фэн Синь «проснулся» и сказал хриплым спросонья голосом: — Доброе утро. — Доброе, — ответил Му Цин, не глядя на него, и встал заправлять койку. О плаще они не говорили. О том, как лежали в обнимку — тоже. Но на завтраке Се Лянь заметил, что оба краснеют, когда кто-то из слуг случайно ставит между ними чашку с чаем, и ничего не сказал. Только улыбнулся в рукав.