Взгляд через двор

В ту ночь в казарме никого не было — патруль ушёл в город по тревоге, дежурный спал в другой комнате, и они остались вдвоём в большой общей зале, где пахло деревом, оружейным маслом и дымом от очага. Му Цин сидел на своей койке, поджав одну ногу, и чистил метательный нож — бездумно, по привычке, потому что руки должны были чем-то заниматься, пока голова переваривала случившееся днём. А случилось днём вот что: во время учебной дуэли с Фэн Синем он поскользнулся на мокрой траве, и тот поймал его — не за локоть, не за плечо, а обхватил поперёк талии, прижал к себе так, что спина Му Цина впечаталась в чужую грудь. И замер. На секунду. На две. Дыхание — горячее, сбитое — ударило в ухо. Му Цин тогда вывернулся, бросил что-то язвительное про «медвежью хватку», и они продолжили спарринг, как ни в чём не бывало. Но вечером, когда они ужинали, Фэн Синь не смотрел на него. Вообще. Ни разу. Сидел, уставившись в миску с рисом, и жевал так, будто рис был виноват во всех грехах мира. — Фэн Синь, — позвал Му Цин. — Ммм. — Ты сегодня странный. — Нормальный я. — Ты даже не огрызаешься. Фэн Синь поднял взгляд. В глазах у него было что-то тёмное, тяжёлое — такое, от чего у Му Цина внутри ёкнуло. — Потому что если я начну огрызаться, — медленно сказал Фэн Синь, — я скажу что-то, чего не стоит говорить за ужином. И ушёл мыть посуду. Оставив Му Цина сидеть с пылающими ушами и ложкой, застывшей на полпути ко рту. Вот почему сейчас, ночью, Му Цин сидел на койке и чистил уже идеально чистый нож, а Фэн Синь лежал на своей койке в трёх шагах, лицом к стене, и делал вид, что спит. — Я знаю, что ты не спишь, — сказал Му Цин, откладывая нож. — Сплю. — Твоё дыхание слишком ровное для спящего. — Я тренированный. — Фэн Синь. — Что. — Повернись. Фэн Синь не повернулся. Но плечи его напряглись — Му Цин видел эту линию, твёрдую, как струна, под тканью рубахи. Му Цин встал. Сделал три шага. И сел на край чужой койки — близко, почти касаясь бедром бедра. — Случилось что-то? — спросил он тихо. — Ты избегаешь меня с самого обеда. — Не избегаю. — Врёшь. — Вру, — вдруг согласился Фэн Синь и сел, резко, так, что они оказались лицом к лицу на расстоянии ладони. — Я избегаю тебя, потому что если я не буду избегать… я сделаю что-то, о чём пожалею. — Что именно? Фэн Синь сжал челюсть. Желваки заходили ходуном. — Ты знаешь что. — Нет, не знаю, — Му Цин наклонил голову, и в его голосе появился вызов. — Скажи. — Му Цин. — Скажи. — Не играй со мной. — Я не играю. — Му Цин положил ладонь ему на колено — просто, спокойно, но от этого прикосновения Фэн Синь вздрогнул, как от удара. — Я хочу знать, что у тебя в голове. Потому что если ты передумал насчёт нас… — Я не передумал! — Фэн Синь почти выкрикнул это, потом прикусил язык, бросил взгляд на дверь — тихо. — Я не передумал. Я вообще не могу передумать. Ты засел во мне… как… как зараза. — Романтично. — Заткнись. — Фэн Синь схватил его за запястье — той руки, что лежала на колене. Сжал. Не больно, но крепко. — Я думал об этом весь день. О том, как ты упал на траве, и я поймал тебя. И как ты прижался ко мне спиной. И как твои волосы пахли. И я хотел… Он запнулся. Глотнул. Глаза его в полумраке казались почти чёрными. — Чего ты хотел? — прошептал Му Цин. Вместо ответа Фэн Синь потянул его за запястье — и Му Цин не удержал равновесия, упал вперёд, на него, упёрся ладонями в койку по обе стороны от чужой головы. Они замерли так: Му Цин — сверху, с расширенными зрачками, Фэн Синь — снизу, с бешено бьющимся пульсом на шее. — Этого, — выдохнул Фэн Синь, глядя на него снизу вверх. — Я хотел этого. Чтобы ты был рядом. Ближе. Настолько близко, чтобы я мог… Он не договорил. Му Цин поцеловал его сам — на этот раз не зло, не требовательно, а медленно, почти изучающе, будто пробуя на вкус. Губы Фэн Синя были горячими, слегка потрескавшимися от ветра, и пахли чаем. Му Цин провёл языком по нижней губе — осторожно, спрашивая разрешения. Фэн Синь застонал — тихо, где-то в горле — и притянул Му Цина за затылок ближе, углубляя поцелуй. Это уже не было похоже на их прежние «попробуем ещё раз». Это было жёстче. Взрослее. Руки Фэн Синя скользнули под рубаху Му Цина — не на спину, как раньше, а ниже, на поясницу, на талию, пальцами вжались в кожу так, что наверняка останутся следы. — Фэн… — выдохнул Му Цин, отрываясь от губ, чтобы вдохнуть. — Не останавливайся, — хрипло попросил Фэн Синь. — Пожалуйста. Не останавливайся. Му Цин посмотрел на него. На этом лице — обычно упрямом, грубоватом, вечно хмуром — сейчас было что-то такое открытое, уязвимое, чего Му Цин никогда не видел. Фэн Синь смотрел на него так, будто тот был единственным человеком на земле. — Я и не собирался, — сказал Му Цин и сам стянул через голову свою рубаху. На секунду ему стало холодно — от воздуха, от чужого взгляда, который прошёлся по его телу: по ключицам, по впалому животу, по бинтам на руках, которые он так и не снимал. Фэн Синь медленно, почти благоговейно провёл пальцем по краю бинта — там, где ткань переходила в голую кожу. — Почему ты их не снимаешь? — спросил он тихо. — Привычка. — Му Цин почувствовал, как краснеет — от шеи и выше. — Я… там шрамы. Некрасиво. — Покажи. — Фэн Синь… — Покажи мне, — повторил он, садясь и обхватывая ладонями запястья Му Цина. — Я хочу видеть. Всё. Му Цин дрожащими пальцами размотал бинты — сначала на левой руке, потом на правой. Под ними действительно были шрамы — старые, белые, от порезов и ожогов. Следы жизни, которая никогда не была лёгкой. Фэн Синь взял его руки в свои, поднёс к губам — и поцеловал каждый шрам. Долго. Медленно. Губами, языком, дыханием — так, будто пытался залечить их одним прикосновением. — Красиво, — сказал он, поднимая глаза. — Всё красиво. Потому что это ты. У Му Цина перехватило горло. Он не мог дышать, не мог говорить, не мог ничего, кроме как навалиться на Фэн Синя, повалить его обратно на койку и целовать — исступлённо, жадно, уже не стесняясь ни звуков, ни сбитого дыхания, ни того, как их тела прижимаются друг к другу, ища тепло. Рубаха Фэн Синя полетела куда-то в угол. Их кожа — горячая, влажная от пота — соприкоснулась грудью к груди, и оба выдохнули одновременно, как будто до этого не дышали вовсе. — Ты слишком много на себя берёшь, — прошептал Фэн Синь, переворачивая их — теперь он был сверху, нависая над Му Цином, загораживая его своим телом от всего мира. — Ты всегда всё контролируешь. Дай мне иногда. — Не умею, — честно ответил Му Цин, глядя на него снизу вверх — беззащитный, раскрасневшийся, с припухшими от поцелуев губами. — Я не умею отдавать контроль. — Научишься, — Фэн Синь провёл носом по его шее, вдохнул — глубоко, жадно. — Я научу. Медленно. Спокойно. И он действительно был медленным. Каждое его движение — когда он целовал ключицу, когда проводил языком по яремной впадине, когда оставлял следы на груди, на рёбрах, на животе — было неторопливым, почти мучительным в своей нежности. Му Цин извивался под ним, впивался ногтями в его плечи, кусал губы в кровь, чтобы не застонать слишком громко. — Тшш, — шептал Фэн Синь, поднимая голову. — Никого нет. Можешь не сдерживаться. — Я не… — Му Цин осекся, потому что в следующую секунду Фэн Синь сделал нечто такое, от чего все слова вылетели из головы, остался только выдох — громкий, сорванный, похожий на всхлип. — Вот так, — удовлетворённо сказал Фэн Синь, возвращаясь к его губам. — Теперь ты знаешь, как я чувствую себя каждый раз, когда ты на меня так смотришь. — Как? — Как будто меня сжигают изнутри. Они двигались вместе — сначала неуклюже, ища ритм, потом всё более слаженно, как в спарринге, только вместо мечей были пальцы, вплетённые в волосы, губы, блуждающие по влажной коже, и тихие, прерывистые звуки, которые никто из них не издавал раньше. Фэн Синь шептал его имя — «Му Цин, Му Цин» — как молитву. А Му Цин, когда не мог уже больше терпеть, вцепился ему в плечи, притянул к себе так сильно, будто хотел, чтобы они срослись, стали одним существом, и прошептал в самое ухо: — Быстрее. Пожалуйста. Фэн Синь подчинился. В какой-то момент Му Цин понял, что у него текут слёзы — не от боли, нет, от чего-то другого, слишком огромного, чтобы уместиться в груди. Он не вытирал их. Просто зажмурился и позволил себе — впервые в жизни — быть слабым. Быть тем, кого держат. Тем, кого любят. А потом была только тьма, и жар, и руки Фэн Синя, которые не отпускали. --- После — долгое, тягучее молчание. Они лежали на узкой койке, переплетённые, мокрые, сбившие дыхание. Фэн Синь гладил большим пальцем позвонки на спине Му Цина — лениво, убаюкивающе. Му Цин уткнулся носом ему в яремную впадину и слушал, как бешено колотится чужое сердце. — Оно всё ещё быстро стучит, — заметил он. — Твоё тоже. — Моё — из-за тебя. — А моё — из-за тебя, — эхом отозвался Фэн Синь и поцеловал его в макушку. — Так что мы квиты. Му Цин помолчал. Потом поднял голову и посмотрел ему в глаза — серьёзно, почти торжественно. — Фэн Синь. — Ммм? — Я тебя… — Он запнулся, сглотнул. Слова давались ему с трудом, как будто их приходилось выдирать из груди пинцетом. — Я тебя очень. Сильно. По-настоящему. — Любишь? — подсказал Фэн Синь. — …Да. — Му Цин выдохнул это слово, и вместе с ним выдохнул что-то, что держал в себе годами. — Люблю. Противно, да? — Очень противно, — согласился Фэн Синь, улыбаясь в темноте. — Я тоже тебя люблю. До тошноты. — Романтик. — Ага. Они снова поцеловались — легко, коротко, почти целомудренно после всего, что было. И затихли. Угли в очаге догорали. Где-то далеко завыла собака. А они лежали в обнимку, и Му Цин впервые за долгое время чувствовал себя… дома. Не в оружейной, не в казарме, не в богатом дворце Сянь Лэ. А вот здесь — в руках человека, который назвал его «заразой» и поцеловал каждый шрам. — Фэн Синь, — позвал он уже в полусне. — Ммм? — Не отпускай. — И не собирался. Фэн Синь притянул его ближе, укрыл одеялом, подоткнул со всех сторон, как маленького — хотя Му Цин был всего на палец ниже, и в плечах уже, и злее, и вообще не нуждался в защите. Но он не возражал. Впервые в жизни — не возражал.